Когда Джек впервые появился в светском салопе, где была и Шарлотта, ее звонкий смех сразу привлек его внимание. Он оглянулся, ожидая увидеть очередную самовлюбленную красотку, но уже в следующий момент что-то заставило Джека внимательнее посмотреть на эту женщину. Она сидела к нему спиной, но грациозный изгиб шеи и красота плеч вызвали в памяти Дарлингтона какое-то смутное воспоминание. Как будто он встретился с кем-то очень дорогим и близким. Он был уверен, что они незнакомы, но нечто необъяснимое влекло его, напоминая о чем-то далеком, полузабытом и очень родном…
В течение последующих месяцев Дарлингтон старался разгадать причину того нежного чувства, которое непременно возникало в его душе в присутствии Шарлотты. Он пытался внушить себе, что их отношения ничем не отличаются от отношений любых других людей, часто встречающихся в свете. Но по улыбкам Лотты понимал, что это далеко не так.
В лондонском доме, полученном в наследство Дарлингтоном, существовал только один, старый и пришедший почти в полную негодность портрет его матери. На нем была изображена спокойная, сдержанная женщина, лицо которой казалось болезненно бледным на фоне бордового платья, сшитого по тогдашней моде. Ее ненапудренные чуть рыжеватые волосы были зачесаны наверх и собраны в замысловатую прическу.
Она не обладала яркой красотой Шарлотты и ее безудержным темпераментом. И все же что-то общее между ними было. Это смущало Джека и приводило в замешательство. Утешало лишь то, что его состояния никто не замечал.
Теперь муж Шарлотты хотел от него либо денег, либо крови. Что касается Джека, то он был готов встретиться с Лавлейсом где-нибудь на зеленой лужайке. И его не мучили бы ни сожаления, ни угрызения совести. Но рисковать счастьем Шарлотты, которая может остаться вдовой, Джек ни в коем случае не хотел.
Неожиданно Джек наклонился к слуге и сказал:
— Сьюбери! У меня нет другого выхода, необходимо сегодня же уехать из Лондона.
Они посмотрели друг другу в глаза. Сьюбери чуть заметно кивнул, но его черные глаза сразу сделались необычайно серьезными.
— Каждый человек должен когда-то круто изменить свою жизнь, чтобы вновь обрести себя, — сказал Джек. Губы его искривились в злой усмешке. Он протянул руку и хлопнул ладонью по плечу черного великана: — Наверное, тебе следовало остаться при епископе, чтобы стать священником, Сьюбери.
Сьюбери гордо выпрямился. При этом его голова уперлась в низкий потолок кареты.
— То же самое говорил мой первый хозяин. Когда мне было всего шесть лет, он предложил меня епископу Барбадоса в обмен на отпущение ему грехов. У епископа я в течение семи лет изучал Библию, молился и постигал секреты очистки рома; которой занимался святой отец. Но в конце концов епископ все же продал меня как неисправимого грешника.
— Я помню эту историю, — усмехнулся Джек. — Самым тяжким твоим грехом была патологическая любовь к женщинам. Она тебя и сгубила.
Лицо Сьюбери расплылось в довольной улыбке.
— Природа во мне рано проснулась. Повар епископа приучил меня к церкви, но не к жизни, милорд. В двенадцатилетнем возрасте я был продан в услужение вдове плантатора. После посещения парижской выставки мод она надела на меня яркий восточный наряд с парчовым жилетом, нацепила на голову турецкий тюрбан и заставила сопровождать ее повсюду, называя арапчонком. — Веселые искорки в черных глазах Сьюбери были отчетливо видны даже в ночной темноте. — Но я рос и мужал настолько быстро, милорд, — продолжал он, — что очень скоро моя новая хозяйка нашла более разумным попробовать меня совершенно в другом качестве.
— Нетрудно догадаться в каком, друг мой! — хмыкнул Джек. Сьюбери вновь слегка наклонил голову, что делал всякий раз, когда . говорил на пикантные темы и старался быть максимально тактичным. Он больше не был невольником, хотя Джек три с половиной года назад выиграл его, заключив пари с одним плантатором из Луизианы. Будучи противником рабства скорее по моральным, чем по политическим соображениям, Дарлингтон тут же дал свободу своему новому слуге. В благодарность за это Сьюбери обещал служить ему верой и правдой, став фактически телохранителем молодого хозяина. Но сейчас, когда в распоряжении виконта оказалось множество слуг, готовых выполнять любой его приказ, Джек позволил себе очередной благородный жест. И объявить об этом Сьюбери он посчитал необходимым именно сейчас.
— Ты никогда не думал о том, чтобы вернуться на родину, Сьюбери? — спросил он.
Тот неопределенно покачал головой:
— Я сам не знаю, милорд. Моя мать как-то раз сказала, что мне на роду написано много путешествовать. Но уже никогда больше моя нога не ступит на землю предков. Так ли это? Откровенно говоря, я очень хотел бы снова поплыть через море к островам моего детства и юности. — Голос Сьюбери опять потеплел, лицо озарилось мечтательной улыбкой.
— Мне сообщили, что я унаследовал несколько владений в Вест-Индии. Капитал моего дедушки-роялиста был основан лордом Уиллоубаем и упрочен после поражения республики. Так что, возможно, когда-нибудь я присоединюсь к тебе. — Лицо Дарлингтона просияло, а на щеках заиграл слабый румянец.
Сьюбери заметил это и улыбнулся:
— Мой народ всегда верил в слово Божье о том, что из всех существ, живущих на земле, самым совершенным является женщина. Она приносит радость в сердце мужчины. Об этом даже говорится в вашей Библии. Вы спросите: а что ж мужчина? У нас считают, что мужчина должен сам найти плодородную почву, чтобы посеять свое зерно.
— В таком случае я был бы рад пахать вместе с тобой, Сьюбери, — усмехнулся Джек.
Дарлингтон зевнул, почувствовав, что его клонит в сон. Может, и не стоит сегодня уезжать… Впрочем, нет! Стоит немного помедлить, и прихвостни Лавлейса начнут барабанить в дверь.
— Сукин сын! — пробормотал он себе под нос и потянулся к продуктовой корзине, из которой торчало горлышко коньячной бутылки.
Дарлингтон открыл бутылку и сделал глоток. Затем вновь положил ладонь на плечо Сьюбери:
— Останешься в Лондоне и будешь ждать от меня известий.
— Вы отправляетесь в путешествие? — осведомился Сьюбери с хитрой улыбкой, только усугубившей и без того мрачное настроение Джека.
— Никакой романтики! — сурово одернул он слугу. — Я слышат, что в Бате лучший игорный дом из всех, существующих за пределами Лондона. Мне необходимо развеяться. А там, видимо, это можно сделать не хуже, чем в любом другом месте.
Лицо Сьюбери стало похоже на деревянную маску обезьяны, очень популярную на островах Карибского моря.
— Луна всегда следует за солнцем, — снова повторил он.
Это был час, когда ночные создания, подсознательно чувствуя скорое наступление утра, покидают свои берлоги и норы. У людей же спокойный сон сменяется фантастическими желаниями, сопровождаемыми предчувствием неотвратимой беды. Именно в этот час Джека Лоутона посетили самые сумасшедшие и даже дьявольские мысли.
