Очень грустно было разочаровываться в своих надеждах.
Я усердно штудировал наши досье. Мало, очень мало радостного! Но было бы также неверно полагать, что мы напрасно корпим в Карашехире, в проклятой богом дыре! В папке, помеченной 1958 годом, хранилось три письма. Одно из них я приведу здесь полностью:
«Дорогие друзья!
Я очень рад был получить весть о вас, принесенную Иса Мурадовым, моим дорогим гостем. На устах его был мед. Желаю вам успеха в ваших делах и начинаниях. Да будет вам легка дорога, если вы вознамеритесь посетить край ваших отцов. Дом мой всегда для вас открыт.
Арсен Давиташвили».
Остальные два письма были в таком же роде, от людей, с которыми наша агентура вступила в контакт.
10
Нащокина еще сильнее прежнего трепала горячка поиска. Никаких новых данных о нарушителях! Словно провалились! Вчера нужна была, как хлеб, как воздух, весть от «Дуная», сегодня в фокусе всех ожиданий «Днепр». Каждый шаг его отмечен на карте, радисты — и те, что в поиске, с зеленым ящиком на спине, с трубкой у рта, и те, что на горе Ахат, на голой вершине, на страшном ветру — все следят за «Днепром», все силятся не потерять его. «Днепр» на тропе Селим-хана, на той ветви его, которую Арсен решил оставить справа. Упирается она как раз в Дихори. Весьма вероятно, нарушители попытаются где-либо поблизости выйти на шоссе, вырваться из окружения. Надо закрыть все выходы, закрыть так, чтобы заяц не мог проскочить!
Группу «Днепр» ведет Арсен. Нащокин едва уговорил его отдохнуть вчера. Неутомимый старик!
Вчера они долго беседовали. Втроем. Был еще майор из Комитета госбезопасности, Вахтанг Ахметели, прилетевший из Тбилиси. Арсен ломал голову, перечисляя контрабандистов из шайки Селим-хана. Один расстрелян, другой умер года три назад, третий пропал без вести на фронте. Нет, здесь, в районе, никого не осталось, кроме него, Арсена. Майора интересовало, где враги могут рассчитывать на гостеприимство! Арсен пожимал плечами. Бог ведает! Иса Мурадов — тот в Средней Азии, далеко.
Мурадов отбывал там наказание, потом поселился в кишлаке возле Самарканда. В прошлом году он приезжал поглядеть на родные места, навестил Арсена. Ахметели знал об этом.
Нет, ничего нового не припомнил Арсен. Майор уехал ни с чем.
Подполковник улыбнулся. «Гайка взяла десятичасовой след», — ожило в памяти. Упорный парень, цепкий! И, видно, носится со своей Гайкой. В суматохе он, пожалуй, не сосчитал как следует часы; в действительности их, вероятно, больше. Едва ли не двенадцать. Правда, не одна такая Гайка в отряде, есть еще великолепная собака Резец, задержавшая в прошлом году нарушителя. И еще Ветер. Эти постарше Гайки, посолиднее. Но дело ведь не только в качествах собаки — и в инструкторе. Нужно ли было вызывать сюда именно Тверских с его Гайкой?
Может быть, он, Нащокин, попросту слишком благодушен, поддается первому впечатлению! Чересчур доверяет людям, видит только хорошее!
Заступился за Сивцова. Чулымов явно недоволен этим. Теперь вот Тверских…
Он молодцом одолел Месхетские горы. Снимать его с главного направления поиска не за что; он заслужил эту честь. Нащокин не сомневался бы ни минуты, если бы не Арсен. Невзлюбил он Тверских. На Гайку не жалел похвал. Тигр, настоящий тигр! Одобрительно отозвался о Баеве, а вот о Тверских ни звука. Словно и не было его! Нащокин не вытерпел, спросил прямо. Арсен помолчал, ответил туманно — молодой, мало понимает жизнь.
С тем и расстались.
— Садитесь, — сказал Нащокин Игорю. — Отдохнули?
— Так точно. Целую ночь спали…
Лицо Игоря пылало. Ему было неловко перед подполковником. Эта напрасная погоня в горах и, в довершение всего, нелепый обморок. При нем, на глазах у всех.
— Товарищ подполковник… Я не успел вам тогда про Гайку… Про собаку мою…
— Собака отличная, — улыбнулся Нащокин, и лицо Игоря стало совсем пунцовым. — За нее я не беспокоюсь. А вот что у вас вышло с Давиташвили!
— Он… Он узнал меня?
И солдат заговорил. По собственному почину он, верно, постеснялся бы выкладывать это подполковнику, но уж раз спрашивает… И тем лучше! Игорю вдруг захотелось излить себя всего. Он ничего не скроет — ни злополучного письма к Лалико, ни встречи с ней в тылу заставы…
— Так, — произнес Нащокин, дослушав. — Капитану Сивцову вы объяснили это?
— Так точно. — Игорь махнул рукой.
Нащокин усмехнулся.
— Досталось вам, я вижу, от него?
— Капитан Сивцов, он… — Игорь потупился и вдруг, набравшись духу, выпалил: — Он Гайку не любит.
«Как много в нем мальчишеского! — думал Нащокин. — Впрочем, ничего удивительного, ведь двадцать лет всего!»
— Вы обидели старика, — сказал Нащокин. — За дочерью ухаживаете, а отца знать не хотите. Здесь этого не терпят. Вы должны написать ему. И ей тоже. Извиниться. Славная она девушка…
— Правда? — встрепенулся Игорь.
— Да, очень славная, — серьезно сказал Нащокин. — Она, может быть, приглядеться к вам хотела, а вы… Медведь взялся дуги гнуть…
Игорь ушел от подполковника счастливый. Да, он, конечно, напишет им — и Лалико, и отцу.
Наступил вечер, третий вечер поиска. Нащокин с тоской пробежал донесения — ничего! Неужели напрасны все усилия! Весь край уже изрезан маршрутами поисковых групп, плотной сеткой покрылась карта, а нарушители, верно, давно проскользнули; искать их теперь надо где-нибудь в закоулках огромного Тбилиси.
Уже смеркалось, когда радист Весноватко-старший принял донесение «Камы». Колхозники заметили двух неизвестных, пытавшихся спуститься к шоссе…
«Кама» — это заслон, где командиром Сивцов. Заслон, расположенный в Пшови, грузинско-армянском селе, на берегу Лахви. Нащокин обернулся к карте, но он и без нее представил себе обстановку. Шоссе на правом берегу реки, отроги Месхетских гор на левом. В том квадрате, где появились неизвестные, висячий мост. И вот что еще важно: как раз поблизости от Пшови заканчивается ветвь тропы Селим-хана.
Сбитые с тропы преследованием, нарушители пробуют выйти из блокированного района. Похоже на то!
— Тверских с собакой направить в Пшови, — сказал Нащокин дежурному.
Все переменилось для Игоря. Опять, как недавно, время ускорило свой бег. Дорога в Пшови по равнине прямая, по ней почти мгновенно отгремели колеса машины. Огни села в темноте. Голоса в темноте, скрип пешеходного моста, глухой шум реки, острое ожидание. И голос капитана Сивцова. Да, это он. Луч фонаря, метнувшийся по асфальту, по камням на обочине, осветил лицо Сивцова.
Потом лицо Сивцова погасло, под Игорем закачался, заскрежетал на стальных тросах пешеходный мост, взревела и унеслась река.
