В тот же день, позднее, мы говорили о старении. Вернее, о страхе состариться — очередной пункт из списка того, что тревожит мое поколение. По пути из бостонского аэропорта я посчитал все рекламы, на которых красовались молодые красивые люди. Юный красавец в ковбойской шляпе, выкуривающий сигарету, две молодые красотки, с улыбкой склоняющиеся над бутылочкой шампуня, смазливая девица-подросток в незастегнутых джинсах: сексапильная женщина в черном бархатном платье рядом с мужчиной во фраке, оба потягивают шотландский виски.
И ни на одной рекламе не было того, кто мог бы сойти за человека старше тридцати пяти. Я сказал Морри, что, хоть и пытаюсь изо всех сил быть на высоте, Уже чувствую, что жизнь моя пошла на спад. Я постоянно занимаюсь физкультурой, не ем что попало и то и дело поглядываю в зеркало на свой пробор. И если раньше я с гордостью заявлял о своем возрасте — столько достигнуто в молодые годы, — то теперь вообще избегаю говорить о возрасте из страха, что приближаюсь к сорока, пределу профессиональной никчемности.
У Морри же был совсем иной взгляд на старение.
— Меня этим акцентом на молодость не возьмешь, — усмехался он. — Я знаю, до чего порой тягостно быть молодым, так что не говорите мне, как это здорово. Все эти ребята, что приходили ко мне, страдали от внутренних противоречий и раздоров, чувства неполноценности и безрадостности жизни, — страдали так, что хотели покончить с собой… И в дополнение ко всем этим несчастьям молодым не хватает мудрости. Они едва понимают жизнь. А кому хочется жить, если не понимаешь, что происходит вокруг? Тобой вертят как хотят: то велят тебе покупать эти духи, чтобы стать привлекательнее, то те джинсы, чтобы выглядеть сексапильнее, — и ты всему этому веришь. Муть какая-то.
— А вам никогда не было страшно постареть?
— Я встречаю старость с распростертыми объятиями.
— С распростертыми объятиями?
— Почему бы и нет? Чем старше ты делаешься, тем больше узнаешь. Если бы тебе всегда было двадцать два года, ты бы всю жизнь оставался таким же невежественным, как в двадцать два. Старение, как известно, это не только увядание, но еще и рост. И это, конечно, ужасно, что тебе предстоит умереть, но хорошо, что ты это понимаешь, потому что благодаря этому пониманию можешь прожить жизнь лучше.
— Хорошо, — сказал я. — Но если в старении столько достоинств, почему тогда люди без конца твердят: «Если б я только был снова молодым». И никто не говорит: «Хорошо бы мне было шестьдесят пять».
Морри улыбнулся.
— Знаешь о чем это говорит? О неудовлетворенности жизнью. О жизни, лишенной смысла. Ведь, если жизнь твоя осмысленна, тебе не хочется идти назад. Тебе хочется идти вперед. Тебе хочется еще больше увидеть, еще больше сделать. Ты ждешь не дождешься, когда тебе стукнет шестьдесят пять. Послушай. Тебе надо это знать. Всем молодым надо это знать. Тот, кто борется со старостью, несчастлив, поскольку старость наступит, несмотря ни на что. И еще, Митч… — Морри понизил голос. — В конце концов, ты тоже умрешь. Это факт.
Я кивнул.
— Что бы ты себе ни говорил.
— Я знаю.
— Но к счастью, — добавил Морри, — это случится еще очень и очень нескоро.
Морри закрыл глаза — вид у него был умиротворенный — и попросил меня поправить у него под головой подушки. Ему нужно было то и дело менять положение. Тело его, уложенное в кресло, было обрамлено белыми подушками, желтым поролоном и синими полотенцами. Казалось, что профессор был упакован для почтовой отправки.
Я поправил ему подушки, и он прошептал:
— Спасибо.
— Не стоит благодарности, — ответил я.
— Митч, о чем ты сейчас думаешь?
Я помолчал, а потом сказал:
— Мне интересно, неужели вы не завидуете молодым, здоровым людям?
— Конечно, завидую. — Морри снова закрыл глаза. — Я завидую тому, что они могут пойти позаниматься в спортклубе или пойти поплавать. Или потанцевать. Особенно тому, что могут потанцевать. Но зависть приходит, я чувствую ее, а потом отпускаю восвояси. Помнишь, что я говорил тебе об отстранении? Отпусти ее. Скажи себе: «Это зависть, и теперь я от нее отделяюсь». И уходи от нее.
Морри закашлялся — долгим, раздирающим кашлем, прижал салфетку ко рту и выплюнул мокроту. Сидя рядом с ним, я чувствовал себя намного сильнее, чем он — до нелепости сильнее. Я чувствовал, что мог бы с легкостью подхватить его и перекинуть через плечо, как перекинул бы мешок с мукой. И мне стыдно стало своего физического превосходства, потому что во всем прочем я никакого превосходства отнюдь не ощущал.
— А как вам удается не завидовать…
— Кому?
— Мне.
Морри улыбнулся:
— Митч, ну как могут старики не завидовать молодым? Суть лишь в том, чтобы признать себя таким, какой ты есть, и радоваться этому. Сейчас твое время быть тридцатилетним. А когда-то я был тридцатилетним, но сейчас мое время быть семидесятивосьмилетним. Просто надо найти то, что истинно и хорошо в твоей теперешней жизни. Оглядываясь назад, ты видишь, чем был силен. А возраст не преимущество.
Морри выдохнул и опустил глаза, точно следил за тем, как рассеивается выдыхаемый им воздух.
— По правде говоря, во мне есть все возрасты. Я и трехлетний, и пятилетний, и тридцатисемилетний, и пятидесятилетний. Я прошел через них всех и знаю, что это такое. Для меня радость быть ребенком, когда к месту быть ребенком. И радостно быть мудрым стариком, когда надо быть мудрым стариком. Ты только представь: я могу быть кем угодно! Человеком любого возраста, включая мой собственный. Ты понимаешь, о чем я говорю?
Я кивнул.
— Так как же я могу завидовать тому, каков ты сейчас, если я уже это пережил?
Вторник восьмой. Мы говорим о деньгах
Судьба подчиняется многим,
Один — уступает ей сам.
У. Х. Оден, любимый поэт Морри
Я держу газету так, чтобы Морри мог прочесть ее:
Я НЕ ХОЧУ, ЧТОБЫ НА МОЕЙ МОГИЛЕ БЫЛО НАПИСАНО:
«Я НИКОГДА НЕ ВЛАДЕЛ СЕТЬЮ ТЕЛЕКОМПАНИЙ».
Морри смеется и качает головой. Утреннее солнце струится из окна, что позади него, и лучи его ложатся на подоконник, на розовые цветы гибискуса. Фраза принадлежала Теду Тернеру, миллиардеру, магнату, основателю телекомпании Си-эн-эн, скорбевшему о том, что ему не удалось захапать еще и компанию Си-би-эс. Я принес эту статью сегодня Морри потому, что мне стало интересно: а если бы Тернер оказался в положении старика-профессора — тело окаменевает, дыхание на исходе и жить остается считанные дни, — неужто он и тогда стал бы так убиваться из-за телекомпании?
— Это часть все той же проблемы, Митч, — сказал Морри. — Мы ценим не то, что следует ценить. И оттого мы живем иллюзиями. Я думаю, об этом стоит поговорить.
Морри сосредоточился. У него бывали хорошие дни и плохие. Сегодня выдался хороший. Накануне вечером к нему домой пришла группа музыкантов развлечь его и пела ему а капелла, и сейчас он возбужденно рассказывал мне об этом. Морри и до болезни любил музыку, а теперь просто обожал ее, она трогала его до слез. Порой по вечерам он сидел, закрыв глаза, и слушал оперу. И вместе с чудными голосами парил в небесах.
— Ты бы, Митч, послушал группу, что пела прошлой ночью. Какое звучание!
Морри всегда радовался пению, смеху, танцам. Теперь еще меньше, чем прежде, его интересовали материальные ценности. Люди на пороге смерти нередко говорят: «С собой в могилу богатство не унесешь». Морри, похоже, знал об этом намного раньше.
— У нас в стране промывание мозгов идет полным ходом, — вздохнул Морри. — Знаешь, как это делается? Тебе талдычат одно и то же сто раз подряд. Вот так это у нас и происходит. Иметь вещи — хорошо. Больше денег — хорошо. Больше собственности хорошо. Больше — это хорошо. Больше — это хорошо. Мы твердим это и нам твердят это до тех пор, пока никто уже и думать не может по-другому. Простой человек совершенно этим одурманен, он и понять уже не может, что на самом деле в жизни важно. Где бы я ни жил, везде встречал людей, которым только бы захапать что-нибудь новое. Захапать новую машину. Захапать новую квартиру или дом. Захапать новейшую игрушку. А потом они жаждут тебе об этом рассказать: «Угадай, что я достал! Угадай, что я достал!» И знаешь, чем я это объясняю? Эти люди жаждут любви, а довольствуются суррогатом. Они с распростертыми объятиями кидаются к материальным ценностям и ждут чего-то подобного от них. А трюк не срабатывает. Нельзя материальными ценностями подменить любовь, нежность или чувство товарищества. Нежность не подменить деньгами и не подменить властью. Вот я сижу здесь, человек, который вот-вот умрет, и говорю тебе: в самую трудную минуту жизни ни власть, ни деньги, сколько бы у тебя их ни было, не дадут того, что тебе больше всего нужно.
Я обвел взглядом кабинет Морри. Он выглядел точно так же, как в день моего первого визита. Книги — все на тех же полках, бумаги горой — на старом письменном столе. И в других комнатах тоже никаких перемен к лучшему. За исключением медицинских приспособлений, Морри давно ничего не покупал. В тот день, когда узнал, что смертельно болен, он потерял всякий интерес к покупкам.
