Читаем без скачивания В доме Шиллинга - Евгения Марлитт

Баронесса слегка приподнялась и наклонила голову, привѣтствуя гостей. Ея осѣненные бѣлокурыми рѣсницами глаза на минуту остановились на прелестныхъ чертахъ молодой дѣвушки, и холодная улыбка исчезла съ ея губъ. Она опустилась на стулъ и пригласила ее сѣсть, указавъ граціознымъ движеніемъ руки на скамейку, стоявшую подлѣ нея. Она сдѣлала это молча, слышно было шуршанье шелковой подушки за ея спиной, когда она прислонилась къ ней обремененной тяжелыми косами головой.

Баронъ Шиллингъ наклонился и поднялъ съ ковра папку, — онъ собралъ и сложилъ вмѣстѣ выпавшіе изъ нея листы — при этомъ онъ замѣтно покраснѣлъ.

— Мои эскизы, очевидно, не понравились тебѣ, - сказалъ онъ и сунулъ листы въ папку.

— Прости, напряженное желаніе вникнуть въ твои идеи разстраиваетъ мои нервы, когда я одна, — у нея былъ пріятный голосъ, но въ эту минуту въ немъ слышалось раздраженіе. — Я только тогда и понимаю что нибудь, когда ты сидишь подлѣ меня и объясняешь.

— Или когда я подпишу внизу, какъ какой нибудь несчастный кропатель: «это пѣтухъ» и такъ далѣе, — весело засмѣялся баронъ. — Вотъ видишь, Феликсъ, какое впечатлѣніе производятъ мои рисунки!.. A вы всѣ постоянно увѣряли меня, что у меня талантъ. Однако намъ надо идти, если ты хочешь переговорить съ папа до чаю.

Они вышли, причемъ Феликсъ бросилъ тревожный взглядъ на молодую дѣвушку, бывшую повидимому въ веселомъ говорливомъ настроеніи въ полномъ сознаніи своей красоты подлѣ странной безцвѣтной женщины, державшейся такъ холодно. Онъ видѣлъ еще, какъ Люсиль сняла шляпку, между тѣмъ какъ баронесса своими тонкими бѣлыми пальцами снова взяла работу.

— Вы позволите, сударыня? — сказала Люсиль и безцеремонно бросила свою шляпу на довольно далеко стоявшую скамью.

Баронесса съ удивленіемъ взглянула на нее, потомъ стала слѣдить за полетомъ украшенной перьями соломенной шляпы, которая, описавъ кругъ, упала на землю. Въ ту же минуту зашуршали тяжелыя занавѣски одного изъ оконъ, оттуда выскочила маленькая обезьяна и схватила шляпу.

Люсиль вскрикнула, увидавъ маленькое существо, черное, какъ чертенокъ.

— Сюда, Минка, — приказала баронесса и погрозила пальцемъ. Минка обѣими руками держала шляпу надъ своей головой и такъ подбѣжала къ своей госпожѣ. Это было очень забавно. Люсиль забыла свой испугъ и громко смѣялась, между тѣмъ какъ молодая женщина, даже не улыбнувшись, отняла у обезьяны ея добычу.

— Я очень сожалѣю, что вы испугались, — сказала она и положила шляпу на столъ подлѣ молодой дѣвушки. — Мой мужъ терпѣть не можетъ Минку, она это знаетъ и пока онъ находится въ комнатѣ, спокойно сидитъ гдѣ нибудь въ уголкѣ. Я забыла, что она здѣсь.

— О, такой легкій испугъ не повредитъ мнѣ, у меня не разстроенные нервы, какъ у мама, я молода и здорова, — живо и весело отвѣчала Люсиль, стараясь ласковыми жестами приманить къ себѣ обезьяну.

Да, молода и здорова, очаровательна и граціозна была дѣвушка, по которой сѣрые глаза баронессы скользнули долгимъ косымъ взглядомъ.

— Недавно я испугалась гораздо больше — въ монастырскомъ помѣстьѣ какое-то чудовище прыгнуло чуть не черезъ голову мнѣ; Феликсъ утверждаетъ, что это былъ котъ.

— Вы гостили въ монастырскомъ помѣстьѣ?

— Я? Сохрани меня Богъ, — вскричала Люсиль, въ ужасѣ отмахиваясь руками. — Меня морозъ подираетъ пo кожѣ при мысли провести хоть одну ночь въ этомъ домѣ. Были вы когда нибудь тамъ?

Молодая женщина покачала головой.

— Я не имѣю обычая водить знакомство съ сосѣдями.

— Ну, такъ вы не можете даже себѣ представить, что тамъ такое. Для меня неразрѣшимая загадка, какъ могъ Феликсъ жить въ этихъ комнатахъ съ допотопной мебелью, куда мы не помѣстили бы даже свою прислугу, вѣроятно и постели также грубы и ужасны. Надо имѣть привычку… Ахъ, какое милое забавное существо, — прервала она себя и стала ласкать обезьянку, прыгнувшую къ ней на колѣни и обнявшую ее своими маленькими ручками, точно человѣкъ.

Она сняла съ руки браслетъ, осыпанный каменьями, и надѣла его на тонкую шею Минки, a маленькія волосатыя плечи ея задрапировала батистовымъ носовымъ платкомъ, который заколола на груди брошкой. Она хохотала, какъ безумная, когда обезьяна спрыгнула на полъ и начала рвать острыми зубами дорогое кружево платка и царапать ногтями нежеланное ожерелье. Съ видимой досадой на лицѣ и въ движеніяхъ, освободила баронесса отъ этихъ украшеній обезьяну, которая, наконецъ, прибѣгла къ ней.

— Я боюсь, что браслетъ испорченъ, — сказала она холодно, положивъ его подлѣ шляпы.

— Что за бѣда!.. Этотъ браслетъ отъ князя Конскаго, котораго я терпѣть не могу, — возразила Люсиль съ презрѣніемъ и небрежно сунула въ карманъ изорванный платокъ и браслетъ.

Молодая женщина взглянула на нее съ изумленіемъ.

— Я знаю князя Конскаго, — сказала она, — часто онъ бываетъ въ домѣ вашихъ родителей?

— Въ домѣ моей мамы, хотите вы сказать — папа живетъ въ Петербургѣ… Да, князь бываетъ у насъ каждый день. Бабушка очень дорожитъ имъ, потому что онъ очень знатенъ и придаетъ нѣкоторый блескъ нашему салону. Но мама, такъ же, какъ и я, не придаемъ ему никакого значенія — онъ такъ старъ и скученъ, какъ вамъ извѣстно. Меня онъ, какъ дитя, кормитъ конфектами, а маму послѣ спектаклей положительно засыпаетъ цвѣтами…

— Когда?! — спросила баронесса, точно не разслышавъ.

— Боже мой! Послѣ спектаклей! Ахъ, да, вѣдь вы не знаете! Развѣ мое имя вамъ не показалосъ знакомымъ? — вскричала Люсиль съ наивной веселостью. — Были вы когда нибудь въ Берлинѣ?

— Да, я была тамъ.

— Въ такомъ случаѣ немыслимо, чтобы вы не знали мамы. Первая знаменитая танцовщица Манонъ Фурніе…

— А?! — лаконически прервала молодая женщина и свернула свою работу. — Я очень рѣдко посѣщаю театръ, — добавила она протяжно и сухо. Легкая краска покрыла ея щеки, и она избѣгала смотрѣть на дѣвушку.

Она встала и пошла къ накрытому чайному столу, стоявшему посреди комнаты подъ фонаремъ, свѣтъ котораго падалъ на изящную посуду, ослѣпительно блестѣвшую и сверкавшую.

— Господи, какая она длинная! — казалось, говорили широко открытые удивленные глаза Люсили, когда она слѣдила за молча двигавшейся фигурой баронессы. Покойное сѣрое домашнее платье болталось на ея длинной фигурѣ съ впалой грудью и сутуловатой спиной и длиннымъ шлейфомъ спускалось на коверъ… Но несмотря на ужасно длинныя руки и небрежныя лѣнивыя движенія въ ней было много граціи, когда она хозяйничала у чайнаго стола. Она зажгла спиртъ подъ серебрянымъ чайникомъ, внимательно осмотрѣла три чашки, поставленныя на подносѣ и тщательно осмотрѣла порцію чаю… Она ни разу не взглянула больше на молодую дѣвушку, которая, играя съ примирившейся съ ней Минкой, внимательно наблюдала за всѣми движеніями баронессы.

— Дома это моя обязанность, — болтала она, — всѣ хвалятъ мой чай, только одинъ баронъ Шиллингъ всегда мучилъ меня, — ему такъ трудно угодить чаемъ.

При этихъ словахъ низко опущенная бѣлокурая голова молодой, повидимому, апатичной женщины быстро поднялась; всѣ ея мускулы напряглись, и она слушала едва переводя духъ.

— Мой мужъ бывалъ въ домѣ вашей матери?

— Очень часто! Развѣ вы этого не знаете? Феликсъ всегда говорилъ, что онъ, какъ живописецъ, дѣлаетъ наблюденія въ нашемъ салонѣ. У насъ бываютъ много красивыхъ и интересныхъ женщинъ. Онъ также срисовалъ маму…

— Онъ нарисовалъ танцовщицу Фурніе, говорите вы?

Въ умѣ молодой дѣвушки вдругъ мелькнулъ лучъ свѣта. Баронесса говорила такимъ тономъ, будто у нея кипѣло во впалой груди, и съ какимъ рѣзкимъ презрѣніемъ произнесла она слова: «танцовщица Фурніе». При этомъ посуда зазвенѣла въ ея дрожащихъ рукахъ такъ, что можно было подумать, что въ слѣдующую минуту она покатится по полу.

Какъ, эта длинная некрасивая особа смѣетъ еще быть ревнивой! Какъ большая часть хорошенькихъ молоденькихъ дѣвушекъ, Люсиль была безпощадна къ некрасивымъ женщинамъ, осмѣливавшимся предъявлять свои права. Ея большіе глаза вдругъ сдѣлались зелеными и въ нихъ засверкало злорадство. Она поднялась съ мѣста, съ улыбкой оправила платье и приблизилась на нѣсколько шаговъ къ чайному столу; это движеніе заставило болѣзненно согнувшуюся баронессу снова облечься въ свою недоступность.

— Что же удивительнаго въ томъ, что баронъ Шиллингъ нарисовалъ красивую женшину? — спросила Люсиль, насмѣшливо улыбаясь, причемъ сверкнули ея бѣлые, какъ жемчужины, зубы. — Говорятъ, во всей фигурѣ мамы видно хорошее происхожденіе, — она не безцвѣтно бѣлокура, не суха и не длинна: у нея роскошные черные волосы, а ея плечи и руки славятся у художниковъ. Баронъ Шиллингъ рисовалъ ее не въ ея роли, а въ роли Дездемоны, — она очаровательна въ бѣломъ атласѣ, соскользнувшемъ съ плечъ и съ рукой, поднятой къ арфѣ.

Она умолкла на минуту, — ей вспомнилось, въ какомъ пренебреженіи валялась на полу у ногъ этой женщины папка съ его рисунками.