– Почему так долго, Вернон? – Алисия Тайлер подошла к мужу и с видом собственницы положила руку ему на плечо.
– Я же сказал, чтобы ты ждала в экипаже, – проворчал Вернон.
Женщина нахмурилась.
– Я не согласна ждать, сидя под палящим солнцем, – ответила она и взглянула на Оливию. – Вы уже закончили свои дела?
Вопрос был задан Вернону, но ответила Оливия:
– Да, уже закончили. И запомни, Вернон, ответ мой будет всегда один и тот же.
Резко развернувшись, Оливия направилась к двери. Она знала, что сейчас ее отец гордился бы ею, пусть даже он действительно был пьяницей.
После очередной попытки встать с кровати Конор настолько обессилел, что проспал большую часть дня. Только к заходу солнца он собрался с силами, чтобы повторить свою попытку.
Одевание было длительным и сложным делом, но Конор все же справился. Одевшись, он покинул комнату, в которой провел последние девять дней. Миновав темный коридор, он вышел в просторный холл, такой огромный, что в нем, наверное, могли бы поместиться два домика из его родного Дерри.
В холле Конор остановился, чтобы перевести дух. Осмотревшись, он увидел широкую лестницу, ведущую на верхние этажи. Очевидно, дом Оливии Мейтленд когда-то был очень красив. Но теперь обои на стенах потускнели, синие дорожки на лестнице местами протерлись, а паркетный пол был исцарапан.
Конору вспомнились тускло-коричневые платья Оливии, выщербленный чайник, ее ветхий фургон и жалкий мул. Было ясно, что во время войны она потеряла почти все, что имела. Но Конор понимал и другое: прежнее благосостояние этой семьи было построено на труде рабов. Примерно то же происходило и в Ирландии, где английские землевладельцы отбирали у его соотечественников последнее.
«Нет, не думай об этом, – сказал себе Конор. – Ведь теперь у тебя совсем другая жизнь».
Тут из дальней части дома донеслись голоса, и Конор пошел в ту сторону. Оказалось, что Оливия и девочки находились в кухне. Сидя за столом, они ужинали, а Честер лежал в углу, ожидая своей порции.
– Ты испечешь пирог на мой день рождения, мама? – спрашивала Миранда.
Остановившись в дверях, Конор уловил аппетитные запахи свежего хлеба и жареного цыпленка.
Он уже хотел уходить, чтобы не мешать семейству, но тут Честер вдруг поднял голову и глухо зарычал. Все сидевшие за столом сразу же повернулись к двери.
– Мистер Браниган, вы снова на ногах? – удивилась Оливия. – Я собиралась отнести вам поднос с едой, но если уж вы встали, то, может быть, присоединитесь к нам?
Девочки дружно поддержали это предложение. Повернувшись к старшей дочери, Оливия сказала:
– Бекки, подай, пожалуйста, прибор для мистера Бра-нигана.
Конор почувствовал себя неловко. Ему не место здесь, он здесь чужак.
Но тут Кэрри вскочила с места и подошла к нему. Она схватила его за руку и потащила к столу.
– Вы можете сесть рядом со мной, – сказала она, указывая на свободный стул величественным жестом королевы, удостаивающей высокой чести своего любимого рыцаря.
Конору оставалось лишь подчиниться. А Бекки поспешила к буфету, чтобы принести для него тарелку.
– Вижу, одежда вам подошла, – заметила Оливия.
Конор повернулся так, чтобы она могла увидеть разорванные швы на спине.
– Теперь подходит.
Она улыбнулась, и Конор вдруг понял, что впервые увидел ее улыбку. Оливия и так была довольно хорошенькая, но улыбка совершенно ее преобразила – улыбнувшись, она стала настоящей красавицей. Конор не мог бы объяснить, почему так происходило, – это казалось просто чудом, волшебством.
Он смотрел на Оливию, не в силах отвести глаза, и не сразу заметил, что Бекки уже принесла ему тарелку со столовым прибором.
Тут Оливия вновь заговорила:
– Бекки, теперь твоя очередь произнести молитву.
– А может, это сделает мистер Конор? – сказала девочка, улыбнувшись ему.
Конор замер на мгновение. Благодарить Господа за пищу? Он не станет это делать. Просто не сможет. Он подавился бы этими словами.
– Простите, я… не очень голоден. – Конор резко поднялся. – Думаю, мне нужно сейчас подышать свежим воздухом.
Стараясь идти как можно быстрее, он направился к двери. Оливия и девочки с удивлением смотрели ему вслед.
Глава 8
ГОЛОД
Дерри, Ирландия,
1847 год
– Та ocras orm,[4] Конор, – пробормотала Меган.
– Знаю, я тоже хочу есть. – Конор сел рядом со своей сестренкой и накинул ей на плечи рваное одеяло, которое ему только что посчастливилось украсть.
Сестра прислонилась спиной к кирпичной стене дома в переулке и положила голову на плечо Конора.
– Ты что-нибудь нашел? – спросила она.
Он колебался, не желая вытаскивать из кармана то, что нашел на рыбном рынке. Но тут Меган взглянула на него, и он увидел в лунном свете глубокие впадины на ее некогда округлых щечках. Конор со вздохом вытащил из кармана рыбные объедки и протянул самый большой кусок сестре.
Меган подняла глаза к небу и прошептала благодарственную молитву за пищу. Потом принялась есть. Но ее желудок не мог принять тухлую рыбу после того, как целую неделю она совсем ничего не ела. Девочка отвернулась, и ее тут же вырвало. Слишком слабая, чтобы сидеть, она клубочком свернулась рядом с братом, положив голову ему на колени.
– Извини, – жалобно прошептала она.
Конор судорожно сглотнул.
– Ничего, милая. Постарайся уснуть. Завтра я найду что-нибудь получше.
Но ничего лучшего не будет, и они оба это знали. Борясь с тошнотой, Конор медленно ел рыбу и думал о кораблях, которые у него на глазах отплывали из Лох-Фойла и держали курс на Англию. Он знал, что эти корабли нагружены ирландским маслом, зерном, свининой и домашней птицей – всем тем, что скоро окажется на столах богатых британцев.
Закрыв глаза, Конор заставил себя не думать о еде. Он сосредоточил все свои мысли и чувства на ненависти – только она помогала ему до сих пор оставаться в живых.
– Я ничего не вижу, – раздался вдруг шепот Меган, и она вцепилась в его руку. – Конор, я ничего не вижу.
Его охватил страх.
– Я тоже ничего не вижу, – солгал Конор. – Тут тьма кромешная.
– Нет-нет, ведь была луна, а теперь я ее не вижу. Мне кажется, что я умираю.
– Ты не умрешь. Тебе всего девять. Как ты можешь знать, что умираешь?
– Ты теперь останешься совсем один. Мне так жаль…
– Ты не умрешь, – прохрипел Конор, – не болтай глупости.
– Мне страшно, Конор. Рядом даже нет священника, чтобы исповедаться. – Голос девочки с каждым словом становился все слабее. – А если я не исповедуюсь в грехах, то попаду в ад.
Конор не стал говорить сестре, что они с ней уже и так в аду.
