И Тася поняла, что речь идет о ней, отнюдь не о Спицыной.
– Ну и пусть, – сказала она упавшим голосом. – Сердцу не прикажешь. Оно тянется к самому лучшему… А если я не достойна, тем хуже для меня…
Они отвернулись в разные стороны, и обоим было горько, как будто произошло что-то непоправимое, порвалось надорванное, то, что еще можно было связать.
– Гордая вы, Тася, требуете слишком много.
Тася в отчаянии махнула рукой.
– Почта там, – показала она. – Идите через реку наискось, на те огни, что на холме. А мне на другой конец деревни. Прощайте.
Она скользнула по скату. Стоя наверху, Грибов следил, как удаляется плотная фигурка. Она таяла в сумраке, и сердце у Грибова щемило, как будто Тася уходила навсегда. Только сейчас она раскрылась для него. Подумать только: такая исполнительная, послушная, скромная, и такая требовательная! «Любовь – это восхищение», – сказала она. Да нет, это неверно. Разве любовь исчезает, как только любимый споткнется? Тасю надо переубедить, поспорить с ней. Но не смешно ли доказывать девушке, что она не должна разлюбить? «Сердцу не прикажешь. Оно тянется к самому лучшему».
И вот ушла, растворилась в темноте. Лыжи еще скрипят, если позвать, – услышит. Зимней ночью звуки разносятся далеко – с того берега слышны голоса, лают собаки, как будто рядом. Выстрел… еще один. Кто это стреляет ночью? Похоже на раскаты грома или на треск ломающихся льдин. Но до ледохода далеко – февраль на дворе. А все-таки река выглядит странновато: застланная снежным покрывалом, она дымится, как будто покрывало это промокло и сушится на солнце. Полынья, одна, другая, третья, разводья, целые пруды… Оттепель? Какая же оттепель – от мороза трещат сучья, лыжи скрипят по снегу.
– Тася, вернитесь-ка на берег!
Не отзывается Из упрямства, конечно Зря он отпустил ее одну.
– Тася, Тася!
А вдруг она провалилась?
Грибов неловко спускается на лед. Как она прошла здесь? На пути какие-то трещины, мокрые пятна. Приходится петлять, обходя их, все трещит, колыхается…
– Тася! – в голосе Грибова отчаяние.
Откуда-то набежала вода, лыжи липнут к промокшему снегу. Грибов снимает их. Конечно, это ошибка. Треск… хлюпанье… и он по горло в воде. Ледяные струйки бегут за шиворот под одежду. Грибов хватается за лед и проламывает его. Вот оказия! Нельзя же проламывать лед до самого берега. Температура воды около нуля. Он закоченеет через несколько минут. Снова ломается лед. Нет, не выбраться. И, как холодная струйка, в мозг проникает мысль:
«Это гибель».
Он отгоняет эту мысль. «Да нет, это несерьезно. Не могу я умереть, я еще так молод, у меня вся жизнь впереди… начатая диссертация… Тася…
А Виктор был моложе и все же погиб…»
Ноги и руки немеют, уже не сгибаются пальцы, Грибов отчаянно борется, локтями прошибая лед И вдруг рядом – лыжные палки…
– Держитесь, Александр Григорьевич.
Это Тася. Она умело выбрала прочную льдину, хорошо поставила лыжи. Ухватившись за палки, Грибов ползком выбирается на льдину, словно тюлень. Барахтается, не может встать.
– Скорее на берег! – волнуется Тася. – Вы промокли насквозь. Сейчас же разложим костер.
– Спасибо, Тасенька, – бормочет Грибов, вставая на колени, и сам чувствует, что благодарности здесь неуместны.
– Глупая я, – говорит между тем Тася. – Оставила вас одного (как будто он ребенок). Дошла до середины, слышу – вы кличете. А мне невдомек, не знала, что вы в беде. Вот сюда ступайте, здесь не скользко. Теперь сюда. Вот и берег. Сейчас я натаскаю сучьев, разложим костер. А вы прыгайте и руками хлопайте, а то прохватит вас.
Она двигалась проворно, как ртуть. Пока Грибов деревенеющими руками отломил десяток сучьев, Тася притащила из лесу несколько охапок хворосту и две сухих елочки. Вскоре под ветками заплясал огонек, Тася подсунула к нему верхушку елки, и огонь взметнулся сразу. Костер разгорелся вовремя. Грибов уже чувствовал, что мороз обжигает ему мокрое лицо.
– Послушайте, Тася, откуда на реке вода. Это бывает у вас?
– Ах, Александр Григорьевич, какая разница? С морозом шутки плохи. Вам надо снять куртку. Вот колья развесьте ее, чтобы просушить. И не жалейте сучьев, я пойду еще наломаю.
Грибов начал стаскивать меховую куртку, уже покрытую звенящими льдинками, но раздумал и натянул ее снова.
– Тася, мне нужно бежать на станцию.
– Как можно, Александр Григорьевич! У вас будет воспаление легких завтра. Вы совсем не думаете о себе.
– А вы думайте не только обо мне, – сердито ответил Грибов. – Вы еще не поняли, откуда эта оттепель? Это все фокусы нашего вулкана. Видимо, лава свернула на северный склон и вышла к реке. Конечно, она растопила лед и греет воду. Может начаться наводнение. Надо предупредить все прибрежные селения… Бежим на станцию.
Тася решительно загородила дорогу Грибову, даже руки растопырила.
– Как хотите, я вас не пущу. Как вы дойдете, вы и лыжи потеряли Я добегу гораздо быстрее. Что передать?
Грибов не мог не согласиться.
– Передавайте Ковалеву, чтобы летел сюда. Отсюда перелетим к сельсовету, потом вверх по реке.
– Хорошо, я вам пришлю сухую одежду. А вы не отходите от костра, грейтесь. Сейчас я вам сучьев натаскаю.
– Не теряйте времени, Тася. У меня самого руки есть.
Вскоре проворная фигурка скрылась среди сугробов. И, глядя вслед. Грибов вздохнул:
– Плохи твои дела, товарищ начальник. Вытащили тебя из воды, как щенка. Побежал спасать девушку и сам утонул бы без нее. Воображаю, как она смеется над тобой.
8.
ГРИБОВ оказался прав – воду согревал вулкан. Словно илистая река, лава засорила свое русло на восточном склоне и пробила новый путь – на север. Здесь склоны были круче, лава потекла быстрее и вскоре достигла леса у подножья вулкана. Под напором серой каменной массы с треском рушились вековые лиственницы. Они падали, не сопротивляясь, как деревенский плетень, смятый танком. Кусты и ветки вспыхивали, словно спички. Огонь шел верхом, опаляя сухую хвою, обгорелые сучья кувыркались в воздухе. Даже низкие тучи стали ржавыми, цвета засохших пятен крови. Но ниже пламени, у самой земли, было совершенно черно; казалось, ни один луч света не пробивается вниз.
Через лес лава прошла к ущелью, где река пересекала древние базальты. В пути лава охладевала, покрывалась плотной коркой и к реке подползала сплошной серой массой, напоминающей грязевой поток. На краю ущелья, нависая над рекой, эта масса трескалась, корка разламывалась, обнажая красное светящееся нутро, и отдельные глыбы с грохотом валились в воду. Температура их была около 800 градусов. Вода бурлила и кипела, узкое ущелье было окутано теплым паром. Именно отсюда потоки теплой воды потекли вниз по реке, создавая несвоевременное февральское половодье в низовьях.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
