Красильников и Курганов встали, склонились в поклоне.
— Еще спросить хочу. Венеру в трубу наблюдая, не примечали раньше особливое удлинение рогов?
Красильников покачал головой, Курганов нерешительно кивнул.
— Чем объясняешь?
— Либо возмущение воздуха, либо труба грешит.
— Может статься. — Ломоносов помолчал. — Однако нет-нет да на край Венеры поглядывайте. Всякое бывает…
Ушли обсерваторы. Ломоносов посидел за столом, размышляя. Тяжело поднялся. Опираясь на трость, заковылял в сад. Побродил среди деревьев, глядя на сочную траву, на свадебный наряд яблонь, над которыми жужжали пчелы. Достал из халата садовый нож, принялся обрезать сухостоинки. Мысль об удлиненности Венериных рогов не шла из головы. «Возмущение в атмосфере, бурчал он. — В которой атмосфере — земной или Венериной?.. Лечь надо раньше, чтобы глаза отдохнули. Солнце около трех взойдет, и тотчас явление начнется… Хоть бы облаков не было!» — помолился Ломоносов. Ушел в дом. Не снимая халата, лег в постель.
Было тихо. Матрена давно спала, жена увела дочь в гости к брату своему Иоганну Цильху. Ломоносов лежал с открытыми глазами и никак не мог забыться. По давней привычке принялся бормотать стихи:
Науки юношей питают,Отраду старым подают,В счастливой жизни украшают,В несчастный случай берегут.
Не для императрицы, не для Елисаветы Петровны писал он оду сию. Юношей к науке привлекал. Чтобы славу российскую умножали, немцев из академии потеснили… А матушка государыня не в отца уродилась, не тем будь помянута. То пляшет до изнеможения, то из церкви не выходит, грехи замаливает. До наук ли ей, когда она по полгода в Троице-Сергиевский монастырь на богомолье ходит… Мужа на нее нет, чтобы прыть унял. В памяти вдруг прорезались латинские вирши любимого Марциала:
Так чиста и невинна эта сучка,Что Венеры не знает, и не сыщемМужа ей, чтоб достойным был красотки![13]
Уснуть бы, уж другая Венера к Солнцу подбегает…
Проснулся он, словно кто толкнул. Дико посмотрел на окно — светло как днем. Проспал! Замирая сердцем, выскочил на балкон. Слава богу, солнце не взошло… Глянул на часы — без пяти три. Времени предостаточно. Вынес в сад телескоп на подставке о трех ногах, утвердил на высокой скамейке. Посмотрел вдоль трубы — ничего не заслоняет видимости. И облаков нет. Горизонт обозначен резко, будто ножом отрезано багровое небо от сизоватой земли.
Ломоносов приладил к окуляру закопченное стеклышко, отрегулировал резкость. В центре поля зрения видимость была хорошей, но на краях из-за аберрации нарушалась, туманились цветные каемки. Значит, Венеру надобно держать точно по оси трубы… Сходил за рабочим журналом, перьями и пузырьком чернил.
А в Астрономической обсерватории Красильников и Курганов тоже хлопочут у телескопов. В Сибири Попов и Румовский глядят на взошедшее солнышко. Бейрут, Калькутта, Пекин ощетинились телескопами. Англичане и французы, итальянцы и немцы клянут запоздалое утро. Ломоносов, сам того не замечая, хриплым полушепотом тянул поморскую песню. Он почти физически ощущал прикосновение плечей астрономов всей земли. Все они, словно зазимовавшие на Шпицбергене рыбаки, выскочили на берег и с восторгом глядят на новорожденное солнышко, которое, полоснув по глазам огненным краем, неудержимо потянулось ввысь.
— Там огненны валы стремятся и не находят берегов, — бормотал Ломоносов. — Там вихри пламенны крутятся, борющись множество веков. Там камни, как вода, кипят…
В половине четвертого приник к окуляру. Солнце было гладко и чисто, словно яичный желток на черной сковороде. Несколько минут, напрягая глаза, Ломоносов смотрел на солнечный край, ожидая появления щербинки. Но ничего не происходило. Проклятый Эпинус! Наврал, конечно, считая эфемериды. Чертов немец… Теперь перетрудишь глаза, глядя на светило, не уловишь первого касания Венеры. Ломоносов воткнулся в трубу, изредка косясь на хронометр. Прошло двадцать минут, полчаса… В глазах почернело, поплыли огненные пятна. Ломило шею. Еще десять минут… Солнечный край на месте ожидаемого вступления Венеры стал будто бы неявствен. Ломоносов оторвался от телескопа, несколько секунд постоял с закрытыми глазами. Мельком глянул на хронометр (четыре часа десять минут!), припал к окуляру. Ох! Там, где край Солнца показался неявственным, зияла черная щербинка! Вот она, Венера… Щербина медленно росла, округлялась… Ну, Михайло! И когда на Солнце вступила вся планета, между ней и солнечным краем показалось тонкое, как волос, сияние. Оно длилось два удара сердца и пропало. Черный диск Венеры пополз по желтому полю…
Ломоносов отстал от телескопа. Брызжа чернилами, записал время. Прикрыл набрякшие глаза. Было четыре часа двадцать семь минут.
Сразу отяжелели, заныли ноги, а трость дома оставил. Кое-как ковыляя и переваливаясь утицей, Ломоносов добрался до постели. Тяжело упал на бок, притих. Отдыхали ноги, отдыхала шея. Но голова продолжала работать. Итак, государи мои, что видим? Во-первых, удлинение рогов Венеры. Ни у Меркурия, ни у Луны такого не бывает. Во-вторых, при самом вступлении планеты край Солнца казался затуманенным. И наконец, тончайшее сияние. Все это может быть объяснено единственно преломлением света в атмосфере Венеры. А коль скоро эффект преломления виден на таком громадном расстоянии, то и атмосфера обладает значительной густотой и толщиной. Так ли?.. Ломоносов еще раз проследил цепочку рассуждений. Так! Если и при сходе планеты с солнечного диска он подтверждение мыслям узрит, то атмосфера на Венере истинно существует.
В седьмом часу проснулась и забегала по хозяйству племянница, ранняя пташка. Жена и дочь из гостей припозднились, будут спать до обеда. Ломоносов не утерпел отдыхать, взял трость и пошел к телескопу. Повернул трубу вслед за поднявшимся солнцем. Сел, зажмуря глаза, греться.
— Завтракать будешь, дядя Михайло?
— Кофию давай.
Матрена принесла высокий кофейник, исходящий пахучим паром. Глаза ее перебегали с дяди на телескоп. Не утерпела:
— Что на солнце разглядываешь?
— Посмотри, — снисходительно разрешил Ломоносов.
Матрена приложила к окуляру горящий любопытством глаз.
— Ой, какое громадное!.. А что это вроде бы какие-то пятнышки черные?
— Так и называются — пятна на Солнце. Италийский обсерватор Галилей их первым узрел.
— Ну да, — не поверила племянница. — На солнце пятен не бывает… Ой! А одно совсем круглое… Наверху которое.
— То планета Венера по Солнцу бежит.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
