Читаем без скачивания Роман лорда Байрона - Джон Краули

Далее путешественники спустились к югу по 6epeгy до Салоры, к порту Арта в Амбракийском заливе, чтобы морем добраться до более крупного порта Патры, откуда, по сведениям лорда Сэйна, военный бриг вскоре должен был отплыть к Мальте, а затем отправиться к острову Альбион — новой и в то же время наследственной отчизне Али. Однако между Салорой и Патрами пролегало морское пространство, которое предстояло пересечь, и лорд Сэйн провел день в уютном садике при гостинице в Салоре, где капитаны имели обыкновение подкреплять свои силы и обмениваться новостями; там лорд угостил сына пловом, приправленным соком из лимона, который он сорвал с дерева, нависшего над столом, и парой зажаренных на рашпере восьминогих морских гадов — осьминогов: их он не позволил сыну отослать прочь. Успешно — как тогда казалось — завершив переговоры, лорд Сэйн на следующий день взошел с сыном и командиром своих солдат на борт небольшого греческого сайка, чья команда насчитывала сорок человек, арсенал же составляли четыре пушки. При благоприятной погоде и легком ветерке судно к полудню покинуло гавань.

Греческие корабли держатся в непосредственной близости от хорошо знакомых берегов, и греческие моряки, при всем своем умении, испытывают беспокойство, если не видят суши, — возможно, это же чувство посещало и тех, кто вел многовеслые корабли к Илиону, — и потому наши путники смогли проплыть невдалеке от развалин Никополя, а позже созерцать белесую Луну в голубом небе над бухтой у Акциума — там, где был завоеван и утрачен Древний Мир, — там, где Клеопатра, вопреки своей блистательности, не блеснула полководческим талантом, — но о событиях этих Али не имел ни малейшего понятия, а его отец не питал к ним ни малейшего интереса. С наступлением ночи поднялся ветер, и море заволновалось; ввиду столь сильного ветра, который — как судовая Команда решила демократическим большинством голосов — вскоре должен был перерасти в бурю, постановили убрать паруса, закрепить штурвал и отдаться капризам Эола, пока непогода не стихнет; однако лорд Сэйн сумел настоять на своем и, хотя ураган крепчал, распорядился опередить его. Капитан судна, будучи не в силах противиться, велел европейцам покинуть палубу и настоятельно посоветовал им молиться — чем и занялись его подопечные, каждый на своем языке. Али, не бывавший ранее на корабле ни при какой погоде, вообразил, что настал его смертный час, — обычный страх свежеиспеченных путешественников, в тот час разделявшийся иными Матросами, от которых можно ожидать большей опытности; но, когда Али изрядно пошвыряло от стены к стене в душной каюте, он не выдержал и вновь поднялся наверх. На палубе, которую полировали волны, хлеставшие через планшир, и где рулевой был крепко привязан к Штурвалу, сидел лорд Сэйн, облаченный в широкий черный плащ; прислонясь к Мачте, он с улыбкой устремил в простор недвижный взгляд и упивался неистовством Посейдона так, словно сам его вызвал.

В Патрах, куда судно прибыло, едва не опоздав, путников подняли на борт британского военного брига едва ли не в ту же минуту, как он отчаливал от пристани в открытое море и далее — мимо Миссологи, через врата, образованные двумя высокими Мысами, Араксом и Скрофией, — унося с собой благородного лорда и его трофей — Сына; подобно тому, как лорд Элджин увозил с собой мраморные детища этой прекрасной, несчастливой страны. Привет тебе, Эллада, привет без меры и счета! Все, что было у тебя похищено — твоя Свобода, плоды твоего Гения — непременно будет тебе возвращено, когда созреет Пора — и гораздо скорее, нежели мыслит твой Угнетатель!

На борту брига, направлявшегося теперь в открытое море, находился еще один пассажир-англичанин — ученый лингвист, обладавший кроткой пытливостью, присущей лучшим представителям этой породы. Это был невысокий и округлый человечек — с круглой головой, круглым брюшком и круглыми глазами за стеклами круглых очков; лорд Сэйн договорился с этим джентльменом, чтобы тот во время плавания наставлял Али в Английской Речи. «Уроки должны продолжаться и на дне морском, случись нам туда попасть», — добавил развеселившийся лорд. Али оказался способным учеником, с природным даром к языкам, который, не переселись юноша в другие края, несомненно, пропал бы втуне; скоро Али начал кое-что понимать из речей отца, обращенных к нему за бокалом портвейна, а также из его жестокого подтрунивания над округлым лингвистом — к примеру: «Сэр, ваша комплекция так напоминает пузырь, что, держу пари, свались вы по несчастью за борт, прекрасно удержались бы на поверхности — не испытать ли нам эту теорию на практике — что на это скажете, сэр? Не желали бы споспешествовать прогрессу Науки подобным экспериментом? Мы письмом сообщим Королевскому обществу, увенчался наш опыт успехом или же нет», — и многое другое в том же духе, а коротышка-доктор в ответ лишь кланялся — улыбался — и покрывался испариной, словно ему были памятны похожие шуточки его сиятельства.

Так оно и шло, пока голубая пучина не приобрела наконец зеленый цвет и перед удивленными глазами Али не возникли призрачные утесы Дувра. Юноша достиг края света — куда более далекого, чем представлялось воображению! — и, мнилось ему, целый год волшебным образом миновал за время путешествия: ведь здесь наступила уже настоящая Зима, о чем свидетельствовали и тучи, катившиеся по небу так низко, что, казалось, можно до них дотронуться, и эта сырая прохлада, и этот туман; ничуть не бывало! — воскликнул его Наставник: Лето в самом разгаре — так пусть Али подождет и увидит, что принесет с собою Зима! Молодому человеку поневоле пришлось пересесть в шлюпку — выбора не было! — которая и доставила его в Плимут, где прибытия хозяев ожидал камердинер и мажордом лорда Сэйна.

Этот человек оказался, как подумалось Али, самым что ни на есть надлежащим проводником по стране, куда он прибыл, — иссохшим как Труп, белым как Кость и безмолвным как Могила. В невзрачной гостинице, куда он их привел, — албанский костюм Али привлек внимание всех уличных зевак — камердинер (далее именуемый фактотумом) разложил на кровати одежду, предназначенную для юного Сэйна, а именно: сапоги, чулки, штаны, льняную сорочку, жилет из буйволовой кожи и бутылочно-зеленый сюртук, — чтобы облачиться во все это должным образом, Али, испытывая мучительный стыд, вынужден был просить содействия у костлявого спутника. Полностью привести себя в порядок времени, впрочем, не было, даже если бы Али владел всеми тонкостями этой процедуры, — как не было времени и подкрепить силы закуской или отдыхом: ибо нанятый экипаж уже стоял у ворог, и лорд Сэйн в неистовой спешке распорядился погрузить в него багаж и велел своим Спутникам поместиться внутри. Причина для скорейшего отъезда была, вероятно, связана с договоренностью между ним и Капитаном Брига, который добрался до той же Гостиницы, как раз когда экипаж лорда Сэйна вырвался из города на серые английские просторы. Несчастный Али, туго стиснутый панцирем из шерсти и кожи, был в довершение зажат между отцом и труповидным фактотумом — оба, к его изумлению, немедля погрузились в сон, несмотря на то, что карета колыхалась из стороны в сторону, — и, пока экипаж мчался на север, юноше ничего не оставалось, как только размышлять о своем положении.

«Я стал тенью себя самого, — думал он. — Нет у меня страны, кроме этой, облачной и туманной; нет одежды, кроме чуждого мне платья отцовских соплеменников. Единственное существо на земле, меня любящее, — та, кто истинно знает меня и мое сердце, отделена безбрежным океаном; у меня отнят язык — а с ним и то, что он один мог выразить, — и новый забивает мне рот, точно прахом. Не доподлинно ли я мертвец — и не в стране ли я мертвецов?»

Однако же, пока мы исследовали происхождение нашего героя и его предысторию, сам он (едва только покинувший детский возраст) продолжал сидеть в старинной шотландской башне перед чудовищной загадкой — убийством его отца; продолжал сидеть, поскольку ноги отказывались ему повиноваться! Что за беседу, оставаясь недвижим, ведет он со вздернутым телом, устремившим на него безжизненный и бессмысленный взор, сказать невозможно: есть такие мгновения в жизни, которые слова могут лишь оболгать, будучи всего лишь словами, плодом осознанной мысли — а мыслить Али был тогда совершенно неспособен.

Немного опомнившись, он встает, берется за подвешенный на поясе острый ятаган (подарок, как сказано, его покровителя — паши) и перерезает веревки, которые опутывали тело его отца подобно тому, как паутина обвивает беспомощную жертву. Али крепко сжимает ужасный груз в сыновнем объятии — или его подобии, — чтобы громадный труп не рухнул на пол; и со всей возможной осторожностью опускает его на каменный пол — пытается освободить мертвеца от пут, не понимая, зачем это делает, но зная, что должен хоть как-то действовать, — и тут слышит и видит, как по тропе поднимаются к нему люди.