Читаем без скачивания Отражение удара - Андрей Воронин

Илларион остался непреклонен. «Пойми, Андрей, — сказал он тогда. Если к моему мнению, мнению инструктора учебного центра, не прислушиваются, значит, я больше не нужен. Моя работа — делать из мальчишек настоящих солдат. Солдат, а не роботов-убийц. Чувствуешь разницу?»

Это было тогда, когда группу, которую тренировал капитан Забродов, прямо из учебного центра перебросили в Грозный. Илларион считал, что курсанты недостаточно подготовлены психологически, но гигантская мясорубка требовала людей, а забродовские курсанты умели отлично стрелять и в совершенстве владели приемами рукопашного боя. «Чего же боле?» — вслед за великим поэтом вопросило начальство, и капитан Забродов остался в меньшинстве. А через год произошел тот дикий случай с угнанным школьным автобусом… Именно после этого случая капитан Забродов подал рапорт об отставке, решительно подведя черту под своим армейским прошлым. С тех пор утекло немало воды, но Илларион ни разу не пожалел о принятом решении; что сделано, то сделано.

«Буду лениться», — решил Илларион и остановился перед стеной, представлявшей собой сплошной книжный стеллаж: лениться лучше всего в хорошей компании. Он пробежал глазами по разноцветному коленкору и потемневшей позолоте переплетов. Здесь было сосредоточено несметное богатство, которое Забродов собирал всю сознательную жизнь: огромные кожаные тома и крошечные, карманного формата пухлые книжицы, почти одинаковые в высоту и в толщину и потому похожие на диковинные бумажные кубики; тускло светилась позолота французских первоизданий Жюля Верна и солидно, увесисто чернели академические оттиски Пушкина.

Конфуций соседствовал здесь с «Апокрифами христиан» тринадцатого года издания, а Коран стоял бок о бок с «Калевалой» и «Анналами» Цезаря… Иллариону вдруг пришла в голову странная, совершенно непривычная мысль: а что будет со всеми этими сокровищами, когда их владелец, наконец, перестанет коптить небо? Человек ведь смертей, и, как верно заметил Михаил Афанасьевич Булгаков, смертен зачастую внезапно.

«Вот идиот, — подумал Илларион — не о Булгакове, конечно, а о себе, нашел, над чем ломать голову.

Книги не пропадают. Они будут жить еще очень долго, и какая, в сущности, разница, на чьей полке они будут стоять после моей смерти?» Ему доводилось знавать странных людей, которые просто коллекционировали книги, не читая. Понять этого Забродов не мог, но и осуждать не решался: в конце концов, эти люди тоже любили книги, и в их собраниях старинные тома были в безопасности, дожидаясь того, кто однажды откроет хрупкий от старости переплет и погрузится в созданный автором мир — прекрасный или по-детски наивный, но совершенно неповторимый.

Выбрать что-нибудь почитать, как всегда, оказалось довольно сложно. Впрочем, в проблеме выбора тоже имелась своя прелесть, тем более, что торопиться некуда: ребята из автомастерской обещали появиться только после обеда. Илларион простоял перед стеллажом минут десять, в душе потешаясь над своей нерешительностью: сейчас он напоминал себе Буриданова осла, умирающего от голода между двумя стогами сена. Наконец он сделал то, что делал уже тысячу раз до этого: зажмурился и, наугад протянув руку, вытащил с полки первое, что подвернулось под руку. Это оказалось прижизненное издание Стивенсона, напечатанное на языке оригинала. Илларион пожал плечами: что ж, беллетристика так беллетристика, — и, зажав прохладный томик под мьшку… повалился на диван.

Через минуту он уже с головой ушел в перипетии странной истории, приключившейся с неким доктором Джекилом в те благословенные времена, когда некоторые люди еще полагали, что между добром и злом существует четко обозначенная грань. Не вставая с дивана, Илларион нашарил пачку сигарет, придвинул пепельницу и закурил. Теперь он ленился со всем возможным комфортом — не хватало разве что пары рюмочек хорошего коньяку. Коньяк стоял в тумбе письменного стола, заменявшей Иллариону бар, но, во-первых, за ним нужно было идти, а во-вторых, пить коньяк, как ни крути, было рановато.

Глаза быстро скользили по хорошо знакомым строчкам, и вскоре чужой язык утратил инородность и зазвучал певуче и полно, как родной. Сигарета догорела. Илларион не глядя ткнул ее в пепельницу, перевернул страницу и стал читать дальше.

Он не заметил, как задремал, уронив книгу на грудь и свесив с дивана левую руку. Ему снилось, что он превратился в мистера Хайда и крадется по темным слякотным улицам, сильно сутулясь и сжимая в руке тяжелую дубину. Туман пах дымом и каменным углем, размытыми пятнами сияли газовые фонари и откуда-то издалека доносился знакомый мелодичный перезвон. «Биг Бен», решил Илларион, но то, что он слышал, так мало напоминало бой старинных курантов, что даже во сне он ощутил несуразность своего предположения.

Странный перезвон продолжался, и в конце концов до Иллариона дошло, что это надрывается дверной звонок, установленный им совсем недавно по настоянию все того же Мещерякова, которому, видите ли, надоело отбивать свои полковничьи кулаки, пытаясь достучаться до Забродова. Илларион проснулся и сел, сбросив на пол книгу.

— Иду, — пробормотал он непослушными после сна губами. Как всегда, когда доводилось задремать днем, он чувствовал себя вареным, чтобы не сказать переваренным, и был обозлен на весь белый свет.

Звонивший не унимался. Илларион решил было, что это прибыли новые колеса, но, посмотрев на часы, понял, что ошибся: было только начало двенадцатого. Звонок надоедливо дилинькал, мешая собраться с мыслями.

— Да иду же! — раздраженно рявкнул Забродов.

Звонок замолчал — то ли звонивший услышал вопль Иллариона, то ли просто устал и решил сделать перерыв. Илларион неторопливо закурил, чтобы окончательно проснуться, поднял с пола книгу и пошел открывать, уверенный, что за дверью стоит Мещеряков, решивший скоротать обеденный перерыв в компании старинного приятеля.

За дверью, вопреки ожиданиям, обнаружился совершенно незнакомый мужчина приблизительно одного с ним возраста, и язвительная острота, готовая сорваться с губ Иллариона, умерла, так и не успев родиться.

Илларион окинул гостя внимательным взглядом. Тот был одет в потертую на швах кожанку и давно скучавшие по утюгу серые цивильные брюки, но наметанный глаз Забродова сумел различить переодетого милиционера, даже если бы тот явился к нему в пижаме и без этой неизменной папочки на «молнии», которая была зажата у незнакомца под мышкой.

— Вы что, новый участковый? — вместо приветствия проворчал Илларион.

Гость растерянно мигнул, но тут же взял себя в руки.

— Я из криминальной милиции, — сказал он. — Майор Гранкин.

Он слегка подался вперед, явно нацеливаясь войти, но Илларион, который все еще чувствовал себя не лучшим образом, даже не подумал посторониться.

— Я хотел бы задать вам несколько вопросов, — с оттенком удивления в голосе произнес майор.

Илларион проигнорировал это заявление, продолжая бесцеремонно разглядывать майора. Он понимал, что ведет себя ребячливо, но Гранкин чем-то очень ему не нравился — возможно, просто тем, что пришел не вовремя.

Некоторое время они стояли, молча разглядывая друг друга. Гранкин, который во время этой процедуры медленно, но верно наливался раздражением, понял, наконец, чего от него хотят, и вынул удостоверение.

— Это другое дело, — сказал Илларион, внимательно изучив документ. Добро пожаловать, майор. Я весь в вашем распоряжении. Проходите, располагайтесь. Что привело вас в мой уединенный уголок? Должен признаться, что уже сто лет не совершал ничего криминального.

Гранкин, не моргнув глазом, пропустил мимо ушей словоизвержение и прошел в комнату. Она оказалась довольно интересной, и он остановился в ее центре, с любопытством оглядываясь по сторонам. Первым делом бросались в глаза книги, которых по самым скромным подсчетом могло хватить на небольшую букинистическую лавку. На стене напротив дивана, где не было книжных полок, был укреплен большой липовый спил, в центре которого торчал тяжелый метательный нож.

Судя по истыканной, истерзанной поверхности спила, висел он здесь отнюдь не для красоты. Еще один нож — широкий, с тонкой чеканной ручкой и узорчатым, хищно изогнутым лезвием, — лежал на заваленном какими-то пожелтевшими бумагами и старинными морскими картами столе. Похоже, его использовали в качестве пресс-папье. Из-за шкафа высовывалась удочка в линялом брезентовом чехле, а на высокой прямой спинке стоявшего в углу жесткого стула висела ветхая от старости камуфляжная куртка. Вообще, обстановка напоминала странную и, по мнению майора Гранкина, противоестественную смесь музея антикварной книги с жилищем завзятого рыболова-охотника, и майор сразу понял, кому принадлежит замеченный во дворе «лендровер» с проколотыми шинами.

«Чудак, — решил майор Гранкин, закончив беглый осмотр. — Ох, не люблю я чудаков. Никогда не знаешь, чего от них ждать. Вычитает в книжке какую-нибудь заумь и тут же побежит претворять ее в жизнь: ветряки на крыше строить или, наоборот, головы кому-нибудь отвинчивать…»