а тавры?
— Для регулярного, хорошо вооруженного отряда на открытом плато тавры большой опасности не представляли. Да их и немного, я думаю, было, тавров… Знаешь, не будем больше об этом пока говорить. Я просто не удержался, когда ты о золоте заговорил. Что золото! То есть я, как ты понимаешь, золотым находкам рад, но еще бы какой-нибудь фрагмент надписи, следы римского лагеря или дорога…
— Желаниям предела нет? — усмехнулся Пастухов.
— Пока силы есть, будем искать. А вообще все это — предположения, надежды. Кстати, думаю, что римляне не первыми воспользовались этим путем, римляне, скорее всего, его только улучшили, подправили.
— Идея-то хоть твоя?
— Не совсем. Римскую дорогу лет двадцать назад искал и нашел в Крыму Фирсов. Интересный, говорят, был мужик. Доктор наук, но не наших, исторических, а геолого-минералогических. Представляешь? Стихи писал. А на археологии зациклился. Тоже, считай, дилетант. Интересовался римской крепостью Харакс. Ее давно копают. Нашли термы, стены, казармы легионеров… Масса керамики. Где-то поблизости была гавань кораблей Равеннской эскадры — представляешь, откуда забрались? Они боролись тогда с пиратами на всех морях… Главной базой у них был Херсонес, ну а Харакс — это здесь, возле Ласточкина гнезда…
Ирония судьбы, подумал между тем Пастухов. Приметой местности и как бы даже визитной карточкой целого края стала не крепость (от нее остались только следы фундаментов укреплений и зданий), а Ласточкино гнездо — изящная безделушка. Неужели край большего не заслуживает? Из меди, думал он, можно отлить колокол, можно пушку, а можно — канделябр. Из камня можно построить дом, можно крепость, а можно такое вот Ласточкино гнездо…
— Фирсов нашел куски дороги от Харакса к Херсонесу. Но это отросток, боковая веточка, а я думаю, что должна быть главная магистраль…
— И это — она?
Чтобы не мешать Нике, они вышли наружу — да так и остановились молча. Оба понимали, что спугнуть каким-нибудь движением или звуком открывшуюся окрест красоту невозможно — слишком велика сейчас была в природе сила покоя, и все же стояли недвижно, молчали, будто боялись нечаянно спугнуть.
Летний день на яйле огромен по протяженности, и чего только не случается за этот день! Среди безветренного зноя вдруг сгустится туман в котловинке и дохнёт дождем; а то в разгар штормового, ураганного ветра внезапно повиснет пугающей глубины тишь…
Сильный ветер был накануне. Работать было невозможно из-за дождя, и ребята затеяли пускать змея. Ветер был настолько сильным, что змея пришлось делать из листа фанеры да еще и утяжелять толстым веревочным хвостом. Змей проявлял строптивость и коварство, метался из стороны в сторону, дыбился, как необъезженная, неукрощенная лошадь, впервые пущенная на корде, а то вдруг забирался в самый зенит и оттуда пикировал, бросался вниз, будто охотясь на людей. Развлечение оказалось не таким уж и безобидным. Ветер ревел, гудел, звенел — издавал самые немыслимые звуки. Неужели это было всего лишь вчера? Сейчас яйла выглядела праздничной игрушкой. В какой-то никем не замеченный миг из случайного облачка (хотя поди пойми, что тут случайно, а что не случайно!) брызнула водяная пыль и осела на низкорослых здешних деревьях, на скалах и травах. И солнце как раз выбрало подходящую позицию. Когда облачка не стало (будто и вовсе никогда не было), солнце высветило капли только что сотворенной росы, и земля вспыхнула огромной россыпью светлячков, поистине радужным разноцветьем.
Такой пестроты и яркости ни Пастухов, ни, похоже, Олег никогда еще не видали. Оба чувствовали, что любое слово будет сейчас неуместным, потому что сама тишина з в у ч а л а.
В такие минуты лучше быть одному, потому что за просветленностью и умилением неизбежно, если ты не один, наступает неловкость: люди стыдятся чувствительности, она воспринимается как слабость. И тут ни при чем двадцатый век, так, видимо, за редким исключением, было всегда. Но, может, в двадцатом веке особенно обострилось. К счастью, на этот раз долго умиляться не пришлось. Из «музыки сфер» возник шум напряженно работающего мотора.
— Твои друзья что-то забыли, решили вернуться?
— Нет, — сказал Олег, — по звуку это мотоцикл.
Когда машина преодолела наконец взгорок и показалась наверху, Олег приветственно помахал рукой. Мотоцикл повернул и скатился вниз, к лагерю.
Красная пластиковая каска и большие, в пол-лица, очки придавали водителю — а это был уже знакомый Пастухову прораб — некую загадочность.
Олег с прорабом пожали друг другу руки и вообще, как понял Пастухов, были накоротке.
— Куда спешишь?
— В лесничество.
— Дела?
— Дела.
— Тогда зачем сюда карабкался? Ближняя дорога внизу.
— Хотел тобой полюбоваться.
— За это платить надо. Слушай, мотнись-ка еще раз вниз, привези бидон воды. Выручишь.
— Ты что!.. Мой Росинант меня одного на гору еле выволок.
— До чего же образованные пошли строители! Только это не Росинант, а Буцефал. Не прибедняйся. Отличная машина. Да и мы с Пастуховым поможем, подтолкнем…
— Нет, нет, ребята. Исключено. Невозможно.
И тут из фанерной будки вышла Ника.
— Ой, Ванечка! И надо же… Здравствуйте.
Как переменился в лице бедный Ванечка! Ну и ну… Пастухов даже пожалел его. Вот уж поистине — и надо же… И она ведь, чертовка, все заметила, но — будто так и должно быть. Бровью не повела. Хотя — повела. Не бровью, так грудью. Эдакая победительность появилась в осанке…
Парень, впрочем, сразу взял себя в руки. Однако что с человеком нежные чувства делают! Даже в кино, даже по «ящику» давненько такой открытости видеть не приходилось. И то: зритель теперь искушенный, тем более — критика. Покажи им такое на экране — поморщатся и скажут: слишком лобово́.
— Вы какой дорогой ехали? — почти пропела Ника.
Хороша чертовка, хороша. И эта манера говорить слегка врастяжку, право, идет ей.
— Снизу, — откашлявшись (видно, не вполне все же пришел в себя), ответил Ванечка.
— Лаванда еще цветет? Я хотела нарвать немножко: говорят, она помогает против моли…
С каким милым жеманством прозвучало ее «немножко»!.. Но не дай бог, если этот тон сохранится в сорок и пятьдесят…
— Внизу уже кончилась, а тут, под яйлой, еще цветет кое-где…
В горах все приходит позже: и весна, и тепло, и цветение. Только холода и ненастье всегда тут как тут — будто ждут под ближайшим кустом.
— Не прозевать бы, — сказала Ника. — Ну ничего, завтра нарву.
— А что откладывать? — вдруг осмелел Ванечка. — Олег просит воды привезти — вот и давайте со мной. Пока я бидон наберу, вы лаванды нарвете.
— А здесь как же? — все, как видно, уже решив, спросила тем не менее она. Вполне, надо признать, наивно спросила.
— А что здесь может случиться? — доброжелательно и как бы поощряюще улыбнулся Пастухов.
— Росинанта твоего толкать не потребуется? — спросил Олег.
— Обойдусь, — буркнул Ванечка.
Бидон положили в коляску, Ника
