class="p1">— Понимаешь, нужно все осмыслить, нужна концепция. Конечно, можно ограничиться раскопками и находками — тоже немало. Для нас это даже главное. Мы копаем, находим, а дальше пусть думают другие. Знаешь, как у физиков — экспериментаторы и теоретики. Но я так не могу. Святилище нашли случайно, но то, что оно оказалось здесь, совсем не случайно. Дорога, о которой твердит Олег… Потом эта базилика… Наверняка где-нибудь рядом было укрепление… Получается узелок. И существовал он несколько веков. Вот я и ломаю голову, думаю. А когда не могут объяснить, тогда пытаются измерить…
— Не понял.
— Это я так. Просто вспомнила:
Когда не могут объяснить,
Тогда пытаются измерить.
Чтоб в натяжение поверить,
Берут и рвут тугую нить…
У меня даже зубы заныли:
— Прошу тебя — не надо. К чему этот сантимент? «Берут и рвут тугую нить…» Какая-то цыганщина. А то и еще хуже…
И тут послышалось неожиданное:
— Позвольте с вами не согласиться. — Это был бородач Саша. — Я не слышал вашего разговора, но э т о меня заинтересовало: когда не могут объяснить, тогда пытаются измерить… Вы даже не представляете себе, как это верно. Ха! Когда не могут объяснить, тогда п ы т а ю т с я измерить… Пытаются! Абсолютно точно. А получается шаманство, игра в бисер, галиматья, словесная мастурбация, и доказать этими так называемыми измерениями можно что угодно…
Я попытался остановить его:
— По-моему, вы ошиблись…
— Я?! Вы просто не в курсе. Для этого надо повариться в нашем котле. Да вот нагляднейший пример. Представьте себе, берется шар, его разбивают, затем части перекладывают и получают д в а шара того же радиуса, что и первый. Почти как в евангелии — из одного хлеба тысяча хлебов… Возможно такое? Нет, конечно. И тем не менее доказано, что это возможно. Теорема Банаха-Тарского. Бред собачий. А вот другой пример…
— Вы меня не поняли, — сказал я. — Вы ошиблись в оценке стихов.
— Нет, вы меня не собьете. Мысль бывает либо истинной, либо ложной — третьего не дано. А здесь — верная мысль.
— Чем же она верна?
— По-моему, я это достаточно ясно показал. Напомните мне стихи.
— Зоя… — попросил я.
Она, однако, усмехнулась:
— А почему бы тебе не прочитать самому?
Поистине удар в спину.
— Откуда же мне их знать?
— Ну знаешь…
А это была не игра. Я не мог — ну как бы это сказать? — просто не мог произносить эти слова.
— Давай, давай. Заварила кашу… — Увидел, однако, что Зоя нахмурилась, и сказал, как мог, примирительно: — Не сердись. Я очень прошу тебя.
— Ладно, — согласилась Зоя.
Когда не могут объяснить,
Тогда пытаются измерить.
Чтоб в натяжение поверить,
Берут и рвут тугую нить.
А это, может быть, струна,
И, может быть, она звучала.
И этим поводы давала:
Проверить, как натяжена[2].
— Это все? — спросил я.
Зоя ответила странно внимательным, то ли устыжающим, то ли открывающим что-то для себя новое взглядом.
— А теперь скажите мне: вас не коробят «тугая нить», «струна» и прочие романсовые атрибуты?
Бородач посмотрел на меня с сожалением:
— Неужели вы не видите главное: речь идет о натяжении, если можно так сказать, истины, живой мысли, которую не дано безнаказанно рвать и калечить.
— Об этом я как-то не думал, — сказал я растерянно. — Но в стихах важна интонация. А здесь она — особенно в конце — пошловата.
— Сами вы, извините…
— Ну-ну… — предостерег его я: что-то парень зарвался.
— Вы со мной согласны, Зоя Георгиевна? — спросил Саша.
— Согласна.
Как это он сказал? «А интонация грустная, наивная и, как это ни странно, ироническая…»
Я ведь удивился: «Даже ироническая?» И растрогался, как это бывает, когда хвалят наших детей. Эдакое смятение чувств.
Не пойму, однако, Зою: она что — дразнит меня? Зачем тревожить тени? Что ей эти детские стихи, когда я сам давно перешагнул через них? Похоже, сама этого не знает. Ностальгия по далекому прошлому, когда у нас не было ничего, кроме надежд и ожиданий? Но ее-то саму ни надежды, ни ожидания не покинули. Может, только сейчас по-настоящему и пришло их время.
А того, что нашел в стихах бородач, я так в них и не увидел. Хотя было трогательно, что именно в моих давних и позабытых строчках ему что-то вдруг аукнулось.
Сначала не мог понять — что все-таки? Он сам сказал, потребовалось только немного терпения. Но до чего же иной раз бывает запутанна и прихотлива цепочка наших рассуждений!
Начать с того, что еще пифагорейцы свели астрономию, которой занимается бородач, и музыку, намек на которую он усмотрел в моих стихах, к одному — к числам. Музыка некогда была математической дисциплиной!.. Немудрено, если все свести к высоте тона, длине струны и ее натяжению. («Чтоб в натяжение поверить, берут и рвут…») Об этом писали Евклид и Птолемей, вычисляя гармонические созвучия. Так, по крайней мере, говорил бородач. Он, как я понимаю, был так же влюблен в математику, как я когда-то в поэзию. Но пошел дальше: с т а л математиком (по крайней мере, по образованию, по университетскому диплому), тогда как я со стишками своевременно завязал. Астрономия для него, бородача, стала п р и л о ж е н и е м. Но и любовью тоже.
Ах, как он говорил об этой «двуединой» любви! Ему виделось нечто, чему под силу выразить все, буквально все. Малый искал в математике способ передачи божественной красоты и силы человеческого духа более совершенный, чистый и всеобъемлющий, чем что бы то ни было — даже музыка. Потому что сама музыка в конце концов сводится ведь к числам, к математике!..
Далее его мысль делала неуловимый для меня вольт, и мы снова ныряли в ставшую за эти дни столь близкой для нас античность.
…Итак, движения небесных тел, равно как и музыка, сведены к числовым отношениям. При этом тела, двигаясь, издают звуки, подобно камню, который раскручивают на веревке. Чем быстрее движется тело, тем выше звук. А все вместе небесные тела в своем движении рождают гармоническое созвучие — «музыку сфер», которую мы не замечаем и не слышим лишь потому, что привыкли к ней с рождения, как не слышим, большей частью не замечаем биения собственного сердца. Но вычислить, но разложить на числа эту «музыку сфер», подобно всякой гармонии, можно! А это значит — с л ы ш а т ь ее, как слышит музыкант, не прикасаясь к инструменту, только мысленно воспроизводя мелодию или просто смотря в ноты. И пытались вычислять.
Какой наив! Но какой м и л ы й наив. Вполне, наверное, согласный с тогдашним представлением о математике и мироздании. Сейчас мы, видимо, понимаем их по-другому, но значит
