хорошо упакованный салат и целую небольшую курицу. У Гриши автоматически выделяется слюна – хорошо сработал на запах рефлекс. – Как у тебя дела?
Дружить приятнее, чем враждовать. Гриша предлагает гостье сесть на сложенный диван (для себя ночами она его давно не раскладывает) и обещает принести чай, как только соседи освободят кухню. Привыкшая к хорошей жизни балия заметно смущается из-за таких коммунальных правил и аккуратно достает финальный аккорд предлагаемого ужина – особое вино, которое позволяет хмелеть даже быстро усваивающим алкоголь гибридам. Отцовская коллекция богата такими крепленными штуками, и обычно Ильяна не пьет. Но за день международной женской эмансипации… Можно и не чай.
Гриша от смущения вспыхивает и тут же вскакивает, обещая, что сейчас добудет им стаканы. Судя по решительному тону, ей предстоит чуть ли не бой за посуду, и настрой явно праздничный. Зачем пить за чью-то эмансипацию, она вряд ли понимает, но душой чувствует, что сегодня день примирения.
Оставшись наедине с комнатой, Ильяна проигрывает балийскому любопытству и, пока снимает пальто, умудряется разглядеть все, что уместилось на скромных квадратных метрах. Тут и старенький шкаф с потрескавшимся от времени лаком, и давно забытые, видимо, выставленные мамой, детские и юношеские фотографии на тумбе рядом. Благодаря старому изображению Ильяна с удивлением обнаруживает, что у Гриши красивая улыбка с ямочками.
– Ну, и куда тут умирать? – тихонько мурлычет она и осторожно касается кончиками пальцев пыльного слоя. – Еще жить и жить.
Рыкова возвращается чуть погодя – зачем-то задерживается, чтобы почистить зубы и умыться. Холодная вода чуть отрезвляет ее, еще сонную, но не разуверяет в том, что Ильяна собственной персоной пришла к ней сама, и притом совсем не для разборок. Гриша подозревала, что существуют такие дни, которые объединяют женщин без причин. Она никогда не праздновала мартовские праздники, потому что тонула в мужских коллективах и считала «других баб» какими-то совершенно непохожими на себя.
Ильяна умудрилась сделать из шатающейся тумбочки роскошный стол, из дивана – удобный уголок для расслабления, из оливье и курицы – чуть ли не настоящий праздничный ужин. Вдруг Гриша чувствует себя женщиной, словно Ильяна начинает смотреть на нее иначе: как на возможную соратницу, возможную подругу и – очевидно для нее – равную себе. Теперь Гриша улыбается ей по-настоящему: являет свои ямочки, морщинки в уголках глаз, острый крепкий ряд зубов.
– За женщин. – Ильяна поднимает жестяную эмалированную кружку. Гриша послушно стучит своей по ней в ответ. – И за твою терпеливую силу.
– И за твой напор, – вторит Гриша. – Не сдавайся ни перед чем.
Приятные слова дороги каждой. Может, ненадолго и не до конца, но они понимают друг друга. Этого хватит, чтобы разбежаться опять по разные стороны и глядеть издалека, но уже без ненависти и осуждения. Им – славгородским женщинам – лучше быть заодно.
Глава двенадцатая
Петю Карпова не заткнуть: ночью они с дежурными перекрыли казахские ворота для контрабанды. Сам он участвовал в операции лишь опосредовано, однако, если спросят, будет рассказывать так, словно стал главным героем. Когда-то хвастливость Карпова умиляла Гришу, но сейчас она лишь устало вздыхает – мол, я очень рада, но мне плевать. Одним паленым товаром станет меньше.
Что делала Гриша ночью – он не спрашивает. Но она впервые за долгое время выспалась, за это спасибо вину.
– Это крупнейшая дыра в нашем заборе.
– Ну и чему тогда радоваться? Сам жрать только местные харчи будешь. А их и так не особо было…
Славгород крайне бедный город, но жители в нем отнюдь не глупы. Везде можно отыскать лазейки, и самые ушлые давно гребут деньги за хорошую жизнь. Такие как Ильяна, наверное. Извне приходят крохи, потому что жалко тратиться на бесполезный ресурс. Гриша изредка слышит шепотки, но сама ни с кем о таком не треплется.
– Погранцов это… того. – Петя изображает руками то, что не может произнести. Взгляд у него становится рыбьим, стеклянным. Веселье сходит на нет. – Прям на месте.
Гриша инстинктивно скребет шею когтями. Строгие ошейники, которые она когда-то носила, оставили на коже шрамы – сейчас они вспухают от расчесывания. Хортов обучают одинаково. От границы Гришу спасла только вагина – дежурства вахтовым методом закончились бы тем, что она от кого-нибудь насильно понесла и ушла бы рожать одного за другим, присев сослуживцу на шею. Либо же умерла бы на столе, накрытом клеенкой, в квартире смелой бабки-медсестры, заманивающей девчонок на избавление под честное слово. Если сама на что-то годишься, на аборт можно не рассчитывать – порода служебных вымереть не может.
Когда угроза беременности перестала быть отягчающим обстоятельством для службы, ее место занял отказ от деторождения без уважительных причин. Ей даже обещали премию за рождение ребенка – двести тысяч рублей, которых при желании хватило бы на год. Качели начальственной милости женщин-хортов то подбрасывают вверх, то роняют вниз – никак им не угодишь.
– Бедные их жены, – с сожалением вздыхает Гриша. Вчера ходили в золоте, а сегодня их голыми выгоняют на мартовский ночной мороз. Злой мужской язык уже где-то точит – мол, эти суки сами подружкам проговорились, те своим мужьям, а там уж и милиция подключилась. Не думают, что хорт хорта всегда крыл, но когда служивый оборзел – получил по заслугам, потому что не волновался ни о чем, кроме денег.
– Я тут подумал… – Петин тон меняется. Искал причину заговорить, понимает Гриша.
– Мне же премия полагается… короче, дали талон на ресторан. Хочешь сходить?
Она рассеянно кивает, соглашаясь на ближайшую возможную кость. Петя аж подскакивает на месте, не ожидая согласия. Их отношения стали заметно натянуты, но уходить врагом Гриша не хочет. Пусть и по-своему, но она этого белобрысого мудака любит. А может, и не мудак он вовсе, просто не ее?
Петя нетипичный мужчина. Он вегетарианец, который любит купаться в озере и жечь дома травы для лучшего самочувствия. Жизнь положил, чтобы стать хотя бы добросовестным патрульным. Худого, высокого, еле-еле годного на службу по здоровью – его кое-как зачислили в институт, и каждый раз, видя синяки на светлой коже, Гриша неосознанно корит себя за то, что украла чужую мечту и теперь вынуждает за собой гнаться. Обычных милицейских, конечно, учат совсем иначе, чем служебных хортов, но мужское общество на то и мужское, чтобы мериться силой просто так. Поэтому колотят, да, и никого не жалеют – кем бы ты ни был.
– Правда? – Он улыбается ей так радостно, что сжимается сердце. Дурак, уже поздно привязываться снова.
– Да. – Рыкова старается звучать
