пиво. Есенин был прямо передо мной, не пойми по чьей придури здесь оказавшийся, вроде как не имеющий никакого отношения к нашему Городу. Колонна, а на ней – небольшой бюст, от моей скамьи – в профиль, смотрел в глубину аллеи, на редкие мигающие предрассветные фонари, еле освещающие клумбы и ряды стриженного кустарника. Где-то вдали пили и шумели, а тут было тихо. Только я – и памятник. Сижу вот, с поэтом общаюсь.
Прости нас, Сергей Александрович. Мы всё прое…ли. Ты завещал нам своими строчками вот это вот всё, такое дивное, такое наше, такое понятное:
Вы помните,
Вы все, конечно, помните,
Как я стоял,
Приблизившись к стене,
Взволнованно ходили вы по комнате
И что-то резкое
В лицо бросали мне.
Ну, а мы тут что? Клеимся в ВК-шечке, лайкаем друг друга в Инстаграме, свайпим, прости Господи, в Тиндере. Сторисы снимаем, прямые эфиры? И бог бы с ними, с этими блогерками и прочими деятелями прогресса, ведь и в ваше время, признайтесь, Сергей Александрович, много чего было новомодного и чуждого для старых вам поколений, а вам – понятного и занятного. И вы буянили, и непослушны были, и старые основы громили со смехом и беспечно, но взамен-то – успевали творить, вечное, скрывая и не скрывая это вечное и неизменное, святое, за любыми покрывалами веяний времени. А мы тут что скрываем, вскрываем и открываем, за нашими веяниями? Стикеры? Стримеры? Лайфхакеры? И ведь не то чтобы чтоб:
Когда-то у той вон калитки
Мне было шестнадцать лет.
И девушка в белой накидке
Сказала мне ласково: «Нет!»
Далекие милые были!..
Тот образ во мне не угас.
Мы все в эти годы любили,
Но, значит,
Любили и нас.
Неет, нет-нет. Ничего такого. У нас тут всё лажа, суть – тлен и пустота. И ничего, кроме пустоты. Ночь вот еще осталась, а за ней – первые лучи рассвета. И вы тут, в парке, белеете, как и положено вам теперь – белеть.
А я пойду дальше. Прости нас, Есенин.
…
Ти мы благополучно проводили ближе к вечеру воскресенья, в те самые часы, когда трещащее похмелье прошедшей субботы уже отпустило, а трясучее похмелье надвигающегося понедельника – еще не наступило.
На прощание мы пожали друг другу обе руки, обнялись, как закадычные братья, договорились созваниваться (ненавижу телефонные звонки), поржали немного о том-о сём, и он двинул к поезду. Напоследок сказал мне что-то типа:
– Ты молод и при этом достаточно умен, чтобы понимать – именно сейчас и проходит лучшее время в твоей жизни. Дальше ты еще успеешь побыть кем угодно и сколько угодно, но молодым ты будешь всего один раз.
И уехал.
Я огляделся, весь пронизанный тонкими линиями настроения дорог – все эти вокзалы, перроны, кассы и громкоговорители, писк рамок металлоискателей, ночи и рассветы, чемоданы и сумки, прощания и встречи, мелькающие огни и перестук колес, – огляделся, вздохнул, закурил, да и потопал себе прочь. Ничего я не понял, что это было. Зачем и к чему вообще, и что всё это значит. Да и надо ли мне что-то понимать?
…
Панельные и кирпичные пятиэтажки склонились надо мной, нависли, сдвинули плоские крыши, опутали обрывки неба жгутами проводов, щерились выступами разномастных балконов и жолто светили окнами. Мигали телевизорами, дышали запахами, гудели звуками автомобилей. Деревья вышли погулять из домов перед сном, да так и остались на улице. Обступили дороги и дорожки, грозят небу и крышам домов скрюченными ветками, шумят гривами листвы, пошатываются, как пьяные. Темнело, но не смеркалось, а сразу вечерело и немного тревожило. Улица слегка выгнулась, вывела меня под склон на широченный проспект, да тут и закончилась, струсила, развернулась и убежала, обратно, в заросшие тополями и кустарником городские недра.
…
Я сидел на скамейке, укрытый ночной темнотой, и больше не грустил. А и хорошо мне было – о боги мои, не передать словами. Я оставил себя, никчемного, и смотрел на всё сверху. Тут-то и было мне на самом деле – хо-ро-шо. Созерцание и безразличие. Бесчисленные миры проносились сквозь меня, не оставляя ни малейшего следа. Слова разных людей звучали в моих ушах, услышанные и неуслышанные мной когда-то: похвалы, упреки, обещания и увещевания, поучения и подстрекательства, крики, шепот, раздражение, радость, лесть, ложь, зависть, клевета, злорадство, злоба. Всё мимо, мимо, мимо.
Сколько добра еще будет на этом пути? Сколько зла еще? Неважно. Меня здесь нет, и я не здесь сейчас. Еще выше и выше. Приятный прохладный ветер приносит долгожданное облегчение в разгоряченный мозг. Родные запахи детства – зелени, асфальта, бензина, дыма, людских жилищ – успокаивают натянутые нервы. Дыхание становится ровнее, глубже и покойнее. Перед полузакрытыми глазами проносятся лица, личики, рожи. Улыбки и оскалы. Нежный шепот и злобные крики. Соблазнительные изгибы женских тел и запотевших от прохлады пивных бокалов. Уютные огни Города и отблески костра в ночном лесу. Дороги, много дорог. Глаза, много взглядов. Радость и смех. Пожатие рук и объятия. Жизнь.
Я услышал внизу тихий скрежет металла и посмотрел туда. Прямо из моей груди, разорвав рубашку и запачкав её расплывающейся красной кляксой, поскрипывая и подрагивая, против своей оси медленно выкручивался стальной заостренный буравчик. Больно не было. Я еще не весь был в своем теле – только созерцание. Мыслей не было.
Завитая толстая игла вывернулась полностью и, слегка зацепившись за разодранный край рубашки, с коротким лязгом упала на асфальт перед моими ногами. В свете дальнего фонаря видна была лишь поблескивающая искра металла. Я пару секунд смотрел на неё, затем нагнулся, подобрал, слегка сжал, оставив отпечатки крови на ладони, да и выкинул иглу в урну, зияющую темный провалом прокуренной пасти за скамейкой. Судя по звуку, упала она точно между пустой стеклянной бутылкой и мятыми сигаретными пачками. Я двумя руками решительно одернул на себе воротник рубашки, поднялся на ноги, и, не оборачиваясь, двинулся прочь от этого места. Я шел, и звук моих шагов, и меня самого поглотила ночь. Ночь…
– Не грусти, – сказала Алисa. – Рано или поздно все станет понятно, все станет на свои места и выстроится в единую красивую схему, как кружева. Станет понятно, зачем все было нужно, потому что все будет правильно.
Эпилог.
Необязательные слова.
Это, конечно, винегрет, «Цезарь», бл.…ая «Мимоза», салат с крабовыми палочками, украшенный оливками и сдобренный майонезом «Махеев» с лимонным соком. Всё в кучу. Нелепица.
Хуже того – банальщина, безвкусовщина и шаблонщина. Стереотипщина.
