Читаем без скачивания Будет немножко больно (Женщина по средам) - Виктор Пронин

И вдруг он услышал смех. Негромкий, сдерживаемый и потому показавшийся ему особенно глумливым. На скамейке, которую он только что миновал, смеялись. Старику не важно было, смеялись ли над ним или же просто от хорошего пищеварения. В любом случае смех напрямую касался его. Они не имели права смеяться при нем вообще — это он тоже откуда-то знал.

Старик медленно, словно преодолевая сопротивление суставов, оглянулся.

Так и есть, смеялись все трое. Масластый, с голыми загорелыми коленками студент, жирный торговец и красномордый, с глазами навыкате — сынок того самого полковника, который, как подозревал старик, и спустил все дело на тормозах. Помимо своей воли старик вернулся, он даже сам не заметил, как сделал несколько шагов к скамейке. Остановился — бледный, со вскинутой головой, глаза его светились молодо и зло.

— Что, батя, уставился? — улыбчиво спросил Игорь поощрительно глядя на старика. Дескать, не стесняйся, говори, чего у тебя там накипело.

— Ну? — поторопил его Борис.

Вадим тоже почувствовал себя обязанным поддержать друзей, опять же хотелось ему показать и собственную твердость.

— Спрашивают же люди — чего уставился?

— За-по-ми-на-ю, — медленно, по складам произнес старик. — Чтоб с другими вас не спутать.

— Нас не спутаешь, — рассмеялся Вадим, и его подбородок, покрытый срезанными прыщами, сделался еще краснее. — Мы одни такие!

— Были, — сказал старик и, не оглядываясь, быстро зашагал к своему дому. И не было в нем уже скованности, неловкости.

Смеха за спиной он не услышал.

А Катя встретила новостью.

— Тут Валентина Петровна приходила из первого подъезда... Помнишь, ты еще помогал ей стенку собирать?

— Ну? — насторожился старик. Он даже сам не заметил происшедшей в нем перемены — настороженность вызывали самые невинные сообщения.

— Оставила ключи... Она уезжает куда-то по путевке на месяц... Просила за котом присмотреть. Только предупредила, чтоб никому не говорили, что она в отъезде... А то, говорит, обязательно в квартиру заберутся. Да, и про газеты сказала... Чтоб из ящика вытаскивали... Я согласилась, — Катя с недоумением посмотрела на старика. — А ты чего молчишь, деда?

— Да так, — растерянно пробормотал старик. — Прикидываю...

— Может, не надо было соглашаться?

— О чем говорить. Господи... Я не к тому... Выходит, там уже все знают, — произнес старик загадочные слова.

— Где там? — удивилась Катя.

— Там, — старик показал пальцем в потолок.

— В прокуратуре?

— На не-бе-сах, — по складам, как недавно у скамейки парням, проговорил старик. Но теперь в его голосе была улыбка.

— О чем знают?

— Обо всем.

— А ты никак выпил?

— Пришлось немного... Самую малость.

— С кем?

— Илюшу проведал.

— Понятно, — кивнула Катя, имея, видимо, свое мнение и об Илюше, и о тех отношениях, которые связывали старика с тем человеком. — Есть будешь?

— А как же! У Илюши я только выпил... А закусывать домой пришел. Да, Катя, вот еще что... — старик долго подбирался к этим словам и наконец, решил, что удобнее случая не будет. — Как бы это сказать... Отлучусь я на денек-второй... Перебедуешь тут без меня?

— Одна? — ужаснулась Катя.

— А что... Запрешься на все замки, крючки, щеколды... И прекрасно проведешь время... А?

— Не знаю, — Катя передернула плечами. Слова старика ее встревожили. — Видела с балкона этих хмырей... Выпустили... По двору разгуливают, как ни в чем не бывало.

— Пусть, — негромко пробормотал старик. И не удержавшись добавил: — Пусть погуляют пока. — И тут же пожалел, ругнул себя за несдержанность. Но Катя, казалось, не заметила многозначительного “пока”, слишком разволновалась, узнав, что старик собирается уехать.

— А отложить никак нельзя? — спросила она.

— Рад бы, — простонал старик. — Поверь, Катя... Мне тяжелее тебя здесь оставлять, чем тебе оставаться... Если все сложится, через день буду дома. Договорились?

— Да ладно... Чего уж там... Куда собрался-то?

— Недалеко, — уклонился старик от ответа.

В Москву старик приехал ранним утром. При нем была хозяйственная сумка, в которых дачники возят обычно провиант, инструмент, резиновые сапоги на случай непогоды. Там же может оказаться и бутылка водки, хлеб, молоко в пакетах. Такая сумка была у старика. И даже попади она в чужие руки, вряд ли кто смог бы обнаружить под донной подкладкой завернутые в газету доллары.

В другой руке, под мышкой, старик держал связанные вместе лопату, тяпку, грабли. Острые части были предусмотрительно обернуты тряпкой, чтобы ни в метро, ни в электричке не прицепились контролеры, не набросились бы с криками пассажиры, усмотрев в инвентаре опасность для собственной жизни.

С сумкой и свертком старик ничем не отличался от замызганного дачника, которые тысячами носятся по электричкам, автобусам, а то и пешком в безуспешной попытке приобщиться к природе, поправить собственное благосостояние, вырастить хоть что-нибудь к зиме.

Сумку старик сдал в камеру хранения, связку инвентаря оставил при себе и, настороженно посверкивая глазами из под седых бровей, — не следит ли за ним кто, вышел на привокзальную площадь. Дальше его путь лежал к электричке. Меньше часа потребовалось старику, чтобы добраться до подмосковного городка Одинцово. Он знал, что здесь есть большой вещевой рынок, на котором иногда можно купить очень своеобразный товар.

Да, мы часто не отдаем себе отчет о глубине наших криминальных познаний. Знаем много, даже слишком много, и любое услышанное слово, цифра, имя, название улицы или города врезается, навсегда врезается в сознание, а при первой же надобности возникает вроде светящейся строки, какие бывают в больших городах над высокими зданиями. И бегут, бегут там эти строчки, заманивая простодушных людей в фальшивые банки, концерны, убеждая отдать свои деньги, чтобы получить в десять раз больше...

Конечно... Держи карман шире.

Когда-то в телевизионной передаче мелькнули слова о том, что на вещевом рынке Одинцово можно без труда... И вот уже старик сошел с поезда на платформе Одинцово.

Присматриваясь и озираясь, прошел через вокзальную площадь, мимо цветочных рядов, мимо старушек, торгующих дешевыми сигаретами, хлебом и водкой, мимо кавказских красавцев, разложивших дары южных стран — от бананов до гранатов. Дальше шли плотные ряды хохлов — с Украины везли масло, торты, сервизы, сало, инструменты, колбасы. Народ нового независимого государства уже не упрекал поганых москалей в том, что те поедают его драгоценное сало, теперь хохлы везли его сами и бывали счастливы, когда у них это сало брали. За один рубль уже давали сорок худосочных купонов, а один доллар стоил более ста тысяч этих купонов.

Миновав продуктовые ряды, старик вошел в толпу вещевого рынка. Здесь уже царил товар из Турции, Китая, Вьетнама и прочих экзотических стран, товар дешевый, паршивый, но с ярлыками яркими, блестящими, внушающими почтение простоватому российскому покупателю.

Старик не торопился, медленно передвигаясь от магнитофонов к кожаным курткам, от ковров к сервизам, но не видел, не находил того, что ему требовалось. Наконец, среди тряпья и хлама, разложенного на прилавке он заметил небольшой пистолет, небрежно брошенный, полуприкрытый ремнями, зажигалками, пряжками ремней. Он повертел его в руках — это оказалась игрушка для газовой стрельбы.

— Бери, папаша, — весело повернулся к нему парень, уминающий шашлык. Рядом на прилавке стояла бутылка водки, на газетном листе была разложена зелень, хлеб. Тут же толклись еще несколько человек — подходя, отходя, что-то обсуждая и незлобиво переругиваясь.

— Слабовата машинка, — старик небрежно бросил пистолет на место.

— Эта слабовата?! — поперхнулся продавец в спортивном костюме черного посверкивающего цвета, но на нем в самых неожиданных местах были нашиты малиновые, желтые, ярко-зеленые полосы. — Что же тебе нужно тогда? Пушку?

— Пушку, — негромко ответил старик. — Именно так.

— Ну, ты даешь, папаша!

— Что с людьми делается, не пойму, — добавил второй продавец, тоже с шампуром в руке. — Одной ногой в могиле стоит, а пушка требуется...

— Кто одной ногой, кто уже двумя... Не твоего ума дела, — ответил старик, не заметив, как перешел на разговор грубоватый, вызывающий. Откуда-то он знал, что так его быстрее поймут, охотнее поверят, меньше у парней будет сомнений и вопросов. Да, грубоватость вызывает в наше время куда большее доверие, чем обходительность и вежливость — за ними всегда видится слабость, а то и скрытая подловатость.

И старик двинулся дальше, присматриваясь к прилавкам, где навалом лежала всякая мелочь — парфюмерные наборы, заколки, ремни, кассеты. В двух местах он увидел разложенные на мягких подстилках очень внушительные пистолеты — газовые, пневматические, большие и маленькие, итальянские, немецкие, американские. Но разговора с продавцами не получилось. Едва старик спрашивал о чем-то серьезном, к нему просто теряли интерес, подозревая в нем кого угодно, но только не того, кем он был на самом деле.