Если бы только старик догадался, что я собираюсь сделать и какая роль уготована в этом автобусу. Тем временем коммандо продолжал лежать на земле. Я заглянул внутрь салона. Там стояла гробовая тишина и никто не смел даже пошевелиться. На мгновение я почувствовал, что обладаю невиданной доселе властью, как будто бы всё и все вокруг ожидают только моего решения. А мое решение было таково: надо сбить спесь с этого пленного. Я приставил дуло автомата к его виску, и на мгновение его прерывистое дыхание остановилось. Острый край дульного тормоза уперся прямо в кожу. Я повернул автомат, отвел его от виска и нажал на курок. Из уха брызнула алая кровь. Гром выстрела гулко отозвался в пустыне и в салоне автобуса. Все пленные на секунду вскочили со своих мест, но потом опять сели. Затем опять воцарилась тишина…
* * *
– Мы расписок не даем, – сказал мне наш офицер. – Посмотри, ни за кого из этих мы не давали никакой расписки.
В ангаре было полно пленных в грязной одежде цвета хаки. Они сидели на корточках на земле, напоминая простые мешки. Автомат так и висел у меня за спиной.
– Если не дадите расписку, я отвезу их обратно, – сказал я.
Офицер рассердился, потому что, видимо, давно не высыпался, и ответил:
– Да забирай их куда хочешь!
Но потом он, похоже, передумал:
– Сколько их?
– Тридцать девять, – тихо ответил я.
Всех пленных приняли. Пленного коммандо отделили от остальных и посадили вместе с другими, одетыми в зеленую форму. Когда он уселся, то огляделся по сторонам и увидел меня. Посмотрев пристально мне в глаза, он опустил голову, но я не сводил с него взгляда. Возможно, после выстрела он был рад тому, что у других тридцати восьми пленных на глазах были повязки и они не видели, как его приструнили. Когда я нажал на курок рядом с его ухом, от громкого выстрела оттуда пошла кровь. Сам коммандо зарыдал навзрыд, после чего послушно пошел к старику. Только сейчас я заметил, что у пленного мокрые штаны. Я вновь вспомнил о том, что нужно почистить оружие и что сейчас весь салон автобуса будет испачкан нечистотами. В эту минуту – возможно, потому, что я знал о произошедшем, – пленный коммандо прятал от меня взгляд, хотя если бы эта история закончилась по-другому, он наверняка бы и мокрого места от меня не оставил. Я опомнился. Силы настолько покинули меня, что я не мог оценить, насколько мои действия основывались на личных эмоциях и соответствовали инструкциям. Быть может, я смог бы сделать это завтра, хорошенько выспавшись.
– Куда теперь? – спросил старик.
– Останови где-нибудь, чтобы поспать, – устало ответил я. – Утром отдадим колесо в ремонт, а потом вернемся.
Старик засмеялся и ответил:
– На этот раз пронесло. Но если еще раз проколем шину посреди пустыни, а запаски не окажется и какой-нибудь пассажир встанет и начнет ерепениться.
Он кулаком ударил по кнопке, и раздался скрип двери. Я нехотя вернулся на место, хотя в салоне уже никого не было.
Побег бойца
Хосров добивался от Ширин близости и объятий,
Любовь же – дело Фархада, его участь —
сверлить гору Бехистун[17].
Это была безлунная ночь. В свете звезд я прислонился к стенке землянки и почувствовал себя прекрасно. Спустя какое-то время вновь разгорелись былые чувства, и всё из-за какого-то банального события. Мустафа всего лишь проехал на мотоцикле мимо нашей линии фронта. А если бы я смотрел в другую сторону? Или лицо Мустафы было закрыто платком-арафаткой? Или вообще утром я бы не так быстро вышел из землянки. Мустафа, Мустафа. Он бы уже проехал мимо, и моя старая рана не дала о себе знать. Какой свежий воздух, какой чудесный вечер, какие яркие звезды. Почему любовь дарит столько блаженства? Мне казалось, что этим вечером иракцы зажигают свои сигнальные огни в честь моего праздника, и по той же причине палит артиллерия с обеих сторон. А почему бы и нет? После нескольких лет на фронте у меня тоже было право вернуться и увидеть все то, что я оставил в довоенном прошлом, даже если до боевой операции осталось всего лишь несколько дней.
Эх, Мустафа, Мустафа! Что же ты со мной сделал? Разве раньше я, прислонясь к землянке, смотрел на звезды и вздыхал так, как сейчас?
Я продолжал вздыхать от волнения, как вдруг из землянки послышался голос Хосейна:
– Окопные дети, идите ужинать.
Мне не хотелось, чтобы кто-то из наших заметил мое настроение. Нагнувшись, я зашел в землянку. Скатерть была расстелена, и Парвиз все еще читал в сторонке Коран. Посередине скатерти, как всегда, стоял фонарь и отбрасывал на стену наши тени, похожие на страшных чудовищ. Все принялись за еду, а я начал лениво ковыряться в тарелке ложкой. Ну надо же! Проезжай же мимо на своем мотоцикле, тогда я позову тебя, ты на ходу услышишь мой голос, остановишься, и мы вместе удивимся, увидев друг друга. Ты скажешь, что поклялся приехать на фронт, да еще не с земляками, как мы, а с исфаханцами[18]! А сейчас ты везешь письмо от вашего командира батальона нашему командующему фронтом. И вот я увидел тебя, и мы разговорились. Ты скажешь, что семья Мотазеди все так же живет на вашей улице, и тут же сразу попадешь в яблочко! Не рассказывай мне ни о ком другом, кроме той, что единственная мила моему сердцу.
– Приятель, да ты ничего не ешь. Хватит возиться.
Один из ребят придвинул к себе мою тарелку и начал из нее есть. Все засмеялись. Смутившись, я опустил голову и сказал:
– Что-то совсем не хочется.
После этих слов я вышел из землянки и вновь встал на прежнее место.
Мне опять вспомнился тот случай. Если бы мать не поставила на поднос миску с похлебкой, чтобы я отнес ее в их дом в качестве пожертвования, то я бы мог постучаться в любую другую дверь. Но мать все-таки поставила на мой поднос миску для этой семьи, и я постучался именно к ним. Витая где-то в облаках, я засмотрелся на покрытый лаком футбольным мяч, в который играли мальчишки, как вдруг услышал чей-то крик. Я обернулся и увидел, что одна створка двери открыта и какая-та девушка с распущенными волосами убегает за дверью по извилистому коридору. Обескураженный, я так и остался стоять с тяжелым подносом,
