и Амир задерживается. Происходит взрыв, и весь кадр заполняет дым и поднявшаяся пыль, поэтому ничего не разглядеть. В надежде на то, что падение дерева удастся снять после того, как рассеется дым, ты продолжаешь снимать все на камеру. Наконец, дым рассеивается, но дерево все так же стоит на месте. Картина обрывается. Это делается уже не для эстетики и экономии пленки. Просто ты передал камеру кому-то другому и теперь сам хочешь появиться в кадре. Вот съемка началась опять, и ты, чеканя шаг, заходишь справа в кадр, словно главный герой своих любимых фильмов. Затем ты указываешь своим покалеченным пальцем под дерево, и Амир с Абдоллой, жестикулируя, смеются над тобой. После этого вы все трое убегаете, и происходит еще более мощный взрыв. Опять пауза – и вот началась уже новая съемка. Все сидят в машине и смеются, а камера поворачивается из стороны в сторону и, наконец, останавливается на дереве, которое как ни в чем не бывало всё так же стоит на своем прежнем месте. Все уходят, а ты до последней минуты остаешься с камерой в руках. Потом всё становится белым, и остается лишь свет проектора на стене и щелчки крутящегося кончика кинопленки. Так я стал единственным зрителем трехминутного фильма прославленного кинорежиссера Джамшида Махмуди, фильма, который не купит ни один кинотеатр в мире.
Джамшид! Джамшид! Джамшид! В тот последний вечер накануне твоего планируемого отъезда нам с Амиром сообщили о случившемся. Мы приехали на мотоцикле и увидели тебя, вернувшегося с передовой на острове Мину[14]. На твоем теле не было видно никаких следов от взрыва – только вмятина на затылке. Содержимое твоего черепа осталось на острове. Нам сказали, что это серое вещество со всеми твоими мечтами стать кинорежиссером, писать сценарии, разрабатывать сюжеты, делать монтаж по методу Эйзентшейна и с пирамидой в стиле авангарда – все это осталось на пальмах с оторванными верхушками, и его уже невозможно было собрать. Я посмотрел на твое лицо, на котором застыла улыбка, а потом взял твои еще теплые руки, сложил пальцы в виде объектива камеры и поцеловал все четыре.
Сегодня утром на сцене, где показывали фильм Ибрагима о войне, пошел дождь. Все убежали от ливня, укрывшись в небольших павильонах. Мы остались одни, и Ибрагим раскрыл над нами зонт. Я взял этот зонт из его рук и стал держать только над его головой.
– Зачем? Ты промокнешь, – сказал Ибрагим.
– Нет, – ответил я. – Проклятие неизвестного погибшего кинорежиссера Джамшида Махмуди обязательно должно исполниться.
Затем я оставил всю эту суету и ушел в дальний уголок пальмовой рощи. Будучи уверенным, что со своей высоты ты, как и прежде, снимаешь на свою импровизированную камеру из сложенных пальцев нас и весь мир вокруг, я снова разрыдался навзрыд, вспоминая о режиссере, который так никогда и не увидел ни свой первый, ни последний фильм, и о том, что ни один кинотеатр в мире не сочтет за честь показывать его шедевры.
Тридцать девять плюс один
Ведь эта страсть подобна путам,
а вы словно пленники…[15]
Старик водитель нажал на кнопку, и дверь автобуса медленно захлопнулась.
Все сиденья были заняты, поэтому мне пришлось усадить остальных на пол, после чего сам я сел на сиденье рядом с водителем.
– Парень, мы едем? – спросил он.
Это была третья фраза, которую мне довелось от него услышать. Говорил он с явным тегеранским акцентом.
– Ну, с Богом! Поехали, – ответил я.
Я рукой поправил зеркало, но вдруг в салоне автобуса погас свет.
– Отец, включил бы ты освещение. – начал было я.
Но старик быстро перебил меня:
– Нет, приятель. Вечером в этом районе опасно.
Я наклонился и тихонько сказал ему на ухо:
– Здесь внутри опаснее, чем снаружи. Этих пленников надо довезти до комендатуры. Только там мы сможем взять в подмогу нескольких ребят. А пока есть только я, ты и этот автомат с сорока патронами. Так что сам думай!
Водитель тут же включил свет. Было ясно, что прежде ему не доводилось перевозить пленных за линией фронта. Мне, правда, тоже не случалось этого делать раньше, поэтому я решительно взвел затвор автомата АК-47. Раздавшийся звук оказался страшнее, чем я ожидал. Я быстро взглянул в зеркало – люди должны были быстро догадаться, что это за звук. Этот автомат, похожий на те, что были у них на вооружении, мне достался вчера вечером. Это был русский «калашников». Звук взвода автомата произвел на этих людей, каждую секунду ожидавших какой-то беды, такое же впечатление, как полязгивание двух забойных ножей на овец, которым вот-вот должны отрезать голову. Пока мы не доехали до комендатуры и не взяли там на подмогу еще нескольких наших солдат, больше всего на свете мне нужно было держать этих людей в страхе. Теперь, когда они были напуганы, все сидели с завязанными глазами, повернув головы в мою сторону, и я, быть может, неосознанно наслаждался их страхом.
На сиденья в последнем ряду я посадил бок о бок восемь человек. Остальные же сидели по двое, как самые обычные пассажиры, вплоть до самого переднего ряда, находившегося за мной и водителем. Однако потом начальник конвоя запретил кому-либо садиться непосредственно у нас за спиной, поэтому шестерых оставшихся я пересадил на середину прохода. Итак, всего с повязками на глазах и связанными за спиной руками было ровно тридцать девять пленных.
Сначала объявили, что нужен доброволец для перевозки сорока оставшихся пленных из расположения войск в город, находившийся за линией фронта. Теперь мы уже были в пути, и нам предстояло проехать несколько часов, чтобы добраться до места назначения из самого центра только что отвоеванной территории.
– Вот и комендатура, приятель, – сказал водитель.
Нажав кнопку, он открыл дверь автобуса. Я поднялся с сиденья, размял поясницу и невольно без всякой надобности принялся считать. Восемь в последнем ряду, шесть человек в середине прохода и. – ровно тридцать девять человек. Я поправил автомат за спиной, выпрыгнул из автобуса и скрылся в ночной мгле.
Вернувшись в автобус, я все еще не осознавал реального положения вещей. Конечно, мне надо было что-то решать при таком новом раскладе.
Водитель поправил переключатель скоростей и спросил:
– Что случилось? Поехали?
Неосознанно он принял решение за меня. Я сел на свое место и сказал:
– Поехали.
Дверь автобуса закрылась, и мы тронулись в путь. Я опять взглянул в зеркало и немного наклонился, чтобы разглядеть всех.
