этого я сколько-то не видел Фархана. Только во время операции в Халабдже[10] я вновь почему-то вспомнил о нем и витрине магазина игрушек. Спустившись вниз с горы, мы увидели иракские самолеты, прилетевшие бомбить Халабджу. Лишь я один совершенно не понимал, что происходит. Весь город заволокло белым дымом. Потом я услышал, как все кричат: «Наденьте маски! Наденьте маски! Маски! Химатака!» Когда мы вошли в город, то самым первым я увидел – о Господи! – какого-то мужчину, который вместе с ребенком тихо лежал на земле. Я подошел поближе, чтобы посмотреть, не нужна ли помощь, и заметил, что тела обоих еще теплые, но оказалось, что им уже никто не поможет. Никаких следов на телах не было. Только в уголках губ застыла капля крови. Подходя к другим, я видел то же самое. Какая-то женщина опиралась на калитку, и ее глаза были открыты, но в уголке губ виднелась все та же капля крови. Водители, сидевшие в машинах, врезавшихся в постройки, тоже замерли на своих местах с окровавленными губами. На улицах и переулках было полно. полно людей, которые точно так же лежали без движения. Один вздох и выдох. и цианид разрушил все их легочные альвеолы. а с уголка губ стекла всего лишь одна капелька крови. Количество людей вообще невозможно было сосчитать. Никто из наших солдат не мог опомниться. Все только смотрели, шли мимо, но не говорили ни слова. В городе не осталось ни одной живой души, чтобы поговорить с нами. Я посмотрел на дерево и увидел на нем воробьиное гнездо. Птаха погибла от цианида, так и оставшись высиживать яйца. Бомба с отравляющим газом сделала свое дело за несколько секунд. Один вздох и выдох – и немедленная смерть всего живого. Впервые за всю войну меня охватило какое-то странное чувство. Проходя мимо базара, я еще больше опешил. Там за прилавком магазина игрушек на стуле сидел продавец. Его глаза были открыты, и он словно бы смотрел вокруг. Ошарашенному этой картиной, мне в голову вдруг пришла странная мысль: а вдруг какой-нибудь курдский мальчик в этом городе захотел, чтобы на мгновение, хотя бы на одно мгновение, все эти люди зачем-то замерли на месте?.. Не смейся. Мне тогда было совсем не до смеха. В городе никого не осталось в живых. Ни одного ребенка, который бы достиг своей мечты, даже если молился об этом.
Когда мы покинули город, мне стало совсем нехорошо. Я был в шоке и ненавидел себя, тех, кто устроил бомбежку, всякие там самолеты и людей, застывших на месте. На душе было тошно. Вернувшись из Халабджи в свой город, я еще издали свернул от универмага и пошел другой дорогой, однако было видно, что его двери заперты. Универмаг тоже стал вызывать у меня отвращение, пока однажды вечером я не прошелся по нашему кварталу во время призыва на молитву. Я сидел дома и смотрел на безлюдную улицу. Большинство домов на ней было разрушено, и я все время вспоминал, что еще до войны мы с ребятами играли здесь в футбол. Куда же вы все подевались, куда? Вот дом, в котором жил сын нашего соседа хаджи. А этот дом чей? Забыл. Ага, Надера и его семьи. Где они теперь? Из квартальной мечети донесся призыв на молитву. Я подумал: «Где же ребята? Пойти бы в мечеть вместе». Там служитель Мулла Ахмад опять бы пошел за нами, ворча: «Помойте сначала свои грязные ноги, а потом заходите в мечеть». Размышляя об этом, я вдруг заметил горбатого старика в белой рубашке и пижаме в клетку. Он шел издалека, опираясь на посох, и по пути что-то им ощупывал. Тротуар был усеян осколками разорвавшихся минометных снарядов. Как только старик касался посохом осколка снаряда или его большой части, то спокойно обходил его. Когда он приблизился, я узнал в нем Фархана. Поднявшись, я вышел к нему навстречу. Он продолжал идти и, не дойдя до меня, снова натолкнулся на осколок, обошел его. Затем он обошел стороной и меня и, не подавая вида, направился к мечети. Вот, наконец, и несчастный Фархан. «Господи, – подумал я, – если всё дело во мне, то не нужен мне был никакой самолет. Лучше верни всех обратно: ребят, мою маму и отца, да и хозяина магазина…» Смейся. Ладно, смейся. Ты тоже меня сегодня порядком измотал на посту. Тихо. Какой-то шум. Кто идет?.. Стой!.. Пароль. Здорово. Почему так поздно? Теперь всегда будете опаздывать на полчаса? Полный порядок. Все спокойно. Сегодня вся суматоха напротив острова. А здесь те ручные все спят. Счастливо. Пошли, пост сдали. Ага, что было потом?.. Да ничего. Фархан помер, когда начался весь этот переполох – война и бомбежки. Много. Во всех этих стычках человек должен и своей смертью умирать. Одним словом, упокой Бог его душу. Что стало с его собакой?.. Если она найдется, то станет отличным сторожем. На ночь будем привязывать ее рядом с нашим окопом. Пусть охраняет вместо всех нас. Что?.. Правду тебе сказать?.. Взял я все-таки тот самолет или нет?.. Ты очумел, что ли? Да если бы и взял, то тебе бы не сказал. Или как ты думаешь?!
Зонт для кинорежиссера
– Прости! Я был неправ! – Пророк промолвил.
– Узнал я – правил нет богослуженью!
Бог мне открыл, явившись в блеске молний.
Молись свободно, слышит Он моленье![11]
Джамшид! Джамшид! Где же ты? Смотри, в конце концов твое проклятие сбылось. Да, да, сбылось. Я ведь взял зонт и держал его над головой одного из твоих коллег, хотя надо было держать над тобой. Ты помнишь, как проклял меня? А я тогда громко рассмеялся: мол, ну да, мечтать не вредно – а получилось, что ты прямо как в воду глядел.
Джамшид! Ты помнишь, как появился у нас? Нам сказали:
– Получите, распишитесь. Вот вам еще один человек для наблюдения.
А ты засмеялся, как всегда, и произнес:
– Здравствуйте. Меня зовут Джамшид Махмуди.
Мы с Амиром переглянулись и ответили на твое приветствие. Потом два месяца ты проходил учебную подготовку на вспомогательной вышке, но даже не думал заниматься наблюдением. Пока я что-то говорил, ты складывал из больших и указательных пальцев прямоугольник, изображая видоискатель видеокамеры, и через него смотрел на меня и на всё вокруг. Забыв об учебе, ты все время повторял:
– Когда же мы пойдем на главную вышку?
Раздосадованный
