Вторая трансформация мирового порядка началась в середине XIX века, когда закончилась эпоха Джефферсона и Мэдисона. Их период по большей части был периодом внутренних революций, в которых страны Европы перестраивали свои внутренние порядки. Далее настал черед ожесточенного соперничества между этими странами. Началом этого периода можно считать Франко-прусскую войну 1870 года; продолжался он, по мере своего развития набирая все большую жестокость, вплоть до конца Второй мировой войны в 1945 году. Во время этого убийственного 75-летнего периода Америка, возродив европейское и затем все остальное мировое богатство, играла решающую, если не сказать необходимую, роль. Как и в первом периоде, страна стала богаче, централизованнее и современнее. Для сравнения, европейские правительства метались от одного кризиса к другому. Требования промышленности, национализма, идеологии и экономики, казалось, могли быть удовлетворены только войной. Такое впечатление, что для установления нового порядка было исключительно необходимо поглотить старые устройства и молодых людей. Масштаб этого насилия, как и масштаб индустрии, породившей его, превосходил все прогнозы, составленные мудрейшими людьми. Впоследствии весь мир был охвачен огнем. «В эту осень 1919 года, когда я пишу эти слова, мы окончательно разорены», – написал экономист Джон Мейнард Кейнс после Парижской мирной конференции, подытожившей Первую мировую войну, смутно понимая, что впереди лежит еще большее разорение в виде очередной войны.
Третья борьба, Холодная война, последовала тотчас же после второго периода. Это противостояние было глубоко материальным и настолько же идеологическим, насколько таковым был любой конфликт последних столетий. Оно основывалось на споре, зиждившемся на самом фундаментальном вопросе политики: «Как верно прожить эту жизнь?» Два бескомпромиссных взгляда на мир стали друг против друга. Эта 45-летняя борьба шла под угрозой ядерной катастрофы, придававшей ей новые исторические оттенки: потенциал для тотального уничтожения. Тогда встречались трезвомыслящие теоретики, которые поднимали вопросы вроде следующего: «Допустим, за 10 миллиардов долларов можно создать устройство, единственной функцией которого будет полное уничтожение человечества», встречающегося в блестящей книге «О термоядерной войне», написанной Германом Каном в типичном для того времени встревоженном духе. И даже в этом конфликте Америка сначала обнаружила себя в осевой роли, будучи одним из двух участников рискованной битвы, а затем, по неожиданном и торжественном окончании конфликта в 1989 году, – в положении беспрецедентной, не имеющей конкурентов державы. Так же как и предыдущие два, этот сдвиг получился почти идеально подстроенным под американскую выгоду.
Сегодня мир входит в новую эру революции. Это будет четвертой волной свежих, турбулентных течений, с которыми Америке придется столкнуться после того, как Джефферсон полушутя предсказал столетия благодетельного процветания в письме Мэдисону 1787 года. Ведомые серьезными технологическими новшествами и экономической, военной и социальной вовлеченностью, новые силы начинают проникать в устоявшийся мировой строй. Одним из основных головоломок сейчас является определение американской национальной миссии. Чего Америка хочет достичь в мире? Как? На каких основаниях Соединенные Штаты добьются возможности продолжать жить «мирно», как хотел Джефферсон?
Поскольку страна играет такую важную роль, ответы на эти вопросы коснутся расчетов всех остальных стран, всех новых сил, жаждущих влияния. Они представляют собой важнейший фон, на котором мы будем жить, строить бизнес, путешествовать и учиться. Где-нибудь в Кремниевой долине или в Айове эти изменения могут показаться пустяком, но суровая правда состоит в том, что международная система вряд ли сохранит теперешний вид еще 20 или 30 лет. Слишком много свирепых сил действуют. Но обязательно ли этому быть катастрофой? Технологические запросы нашей эпохи требуют новой чувствительности ко всему и во всем. Исследовательские центры, медицина, наука, финансы и искусство в унисон исполняют новую объединенную мелодию. Может ли простой акт соединения изменить наше мнение о самом большом из всех исторических вопросов, – о том, будем ли мы жить в мирную эпоху или в эпоху страха, неуверенности и трагедий?
Сама мысль о том, что сейчас на кону сама стабильность мировой системы, представляется абсурдной поколениям американцев, рожденным после Второй мировой войны. Борьба за мировой порядок? Настоящая, острая, кровавая, угрожающая целым народам жестокость? Хотя американцы и знают, что подобные ловушки регулярно появляются на исторической дороге, страну расслабили мирные десятилетия процветания: марево первичного публичного предложения, растущие цены на недвижимость и уверенный выход из всех кризисов. Хитрое замечание Жюля Жюссеранда, занимавшего пост посла Франции в США на протяжении 20 лет в прошедшем столетии, точно выразило взгляд американцев на положение страны: «На севере у нее хилый сосед; на юге – еще один хилый сосед; на востоке – рыба и на западе – рыба».
Многие американцы, живущие сейчас, выросли, полагаясь на прочные институты и идеи, возведенные поколением, сражавшимся во Второй мировой войне: его дороги. Его аэропорты. Школы, которые оно построило. Страна впитала и развила свои потребительские обычаи: владение недвижимостью, долги, оптимизм. Такая преемственность создала невиданный уровень процветания. Он вдохновил другие народы. И – вместе с этим раздольем рыбы и слабых соседей – он гарантировал Соединенным Штатам позицию лидера на мировой арене. После мировых войн Америка вела еще пять дорогих войн меньшего масштаба, из которых решительную победу одержала только в одной. Это нимало не пошатнуло доминантное положение страны; еще меньше это подкосило чувство уникальности национальной судьбы.
Уверенность Америки в своем благополучии можно проследить хотя бы по тому, с какой ошеломляющей легкостью она жонглирует даже самыми фундаментальными составляющими жизни: от банков до коммуникаций. Многие народы прошлого приходили в ужас от перемен. Если бы вы оказались в процветающей Голландии XVII века и предложили «переменить» сельское хозяйство или радикальным образом преобразить банковские обычаи, вас бы просто линчевали. В нашей эпохе все не так. Многие из самых досаждающих сил в нашем мире – это те, которые мы поддерживаем. Скажи я вам десять лет назад: «Я собираюсь записать все ваши перемещения, чтобы вы меньше времени проводили в пробках», вы бы согласились? Но если вы используете систему GPS на своем телефоне, вы именно это и делаете. Что, если я скажу вам, что болезненное изображение технократической жизни, сделанное Оруэллом, – «Ты был вынужден жить – и ты жил, по привычке, которая превратилась в инстинкт, – с сознанием того, что каждое твое слово подслушивают, а за каждым твоим движением наблюдают», – станет явью? Что это будет составляющей сетевой жизни? Если я скажу вам, что мы построим всемирную высокоскоростную базу данных, побочным эффектом существования которой была бы легкая для сирийских террористов возможность рекрутировать детей прямо из их лондонских спален, – подумали бы вы тогда, что этот ход мудрый?
Оптимистичный лейтмотив нашего времени – «что ни делается, все к лучшему» – знаменует замечательную черту американского менталитета. Этого, пожалуй, следует ожидать от страны, созданной иммигрантами, перевернувшими свою жизнь с ног на голову в надежде на что-то лучшее. Собраться и покинуть дом, направившись к земле, язык и культура которой тебе незнакомы, – это требовало веры. Ты должен был верить, что «что ни делается, все к лучшему». Но ни одна нация, даже самая героически стойкая, не устоит перед силами истории. Старое изречение Эдмунда Берке о том, что «каждая революция заключает в себе некое зло», идет вразрез с исполненной надежды музыкой нашей эпохи. Выдающийся американский дух не умаляет необходимость доводить американскую стратегию до совершенства. Американцы начинают чувствовать, что эта эпоха куда опаснее, чем они думали. Во многих отношениях сама американская уверенность в собственном благополучии и иногда слепая уверенность в уникальности национальной судьбы делают еще более несомненным то, что американцы знают, куда идут Соединенные Штаты и почему. Стране нужна стратегия. И так как страна сейчас является осевой мировой силой, остальной мир также нуждается в точном и надежном ответе на тот же самый вопрос, которым задавался Джефферсон: каким себе представляет порядок Америка?
Особый смысл фразе «большая стратегия» придают проблемы мирового баланса. Она означает то, каким образом все мощные экономические, финансовые, идеологические и политические инструменты страны, а также другие ресурсы могут быть использованы для обеспечения безопасности и процветания. Если придерживаться терминологии, то тогда следует сказать, что, наблюдая за движением шестеренок в механизме истории, мы обычно говорим о тактическом, оперативном и стратегическом уровнях. Тактический уровень – самый практичный. Он определяет решение использовать пулеметы вместо танков для зачистки улицы в Кабуле, закупить золото для центрального банка или дать ход высокочастотной фондовой торговле. Тактика – вот где политические решения обретают вещественную форму. Самый жестокий шок первым ощущается на тактическом уровне: от бомб, спрятанных в обочине, или от падения компьютерного кода.
