писал: «Эллин был гражданином своего города и часто смертельным врагом соседнего. Рим выработал новое понятие — civis Romanus[21] — гражданин всего культурного мира. <…> В наши дни оно приобретает новый смысл: гражданин культурной Европы, европеец». Нечто подобное он хотел видеть в обновленной России, граждан которой объединят одно государство и одна культура, основанные на творческом синтезе всех составляющих элементов, а не на преобладании одного из них. Этих убеждений Брюсов придерживался и позднее, поэтому вряд ли можно говорить о том, что он искренне принял идею диктатуры пролетариата. Он пошел на компромисс с большевиками только после долгих раздумий и колебаний, сделав трудный, но вполне осознанный выбор. Этот вопрос необходимо рассмотреть подробнее.
8
Факт «принятия» Брюсовым большевистской власти налицо. Однако возникают вопросы. Когда он это сделал? По каким причинам? В какой форме? Как сложились его отношения с новыми хозяевами страны? Что он сам говорил и писал об этом, и можно ли этому верить?
Как мы могли убедиться, с брюсовскими признаниями на политические темы, сделанными «задним числом», приходится быть особенно осторожным. В автобиографии, написанной в конце 1923 г. и известной в нескольких вариантах, Валерий Яковлевич утверждал, что «после Октябрьской революции еще в конце 1917 г. начал работать с Советским правительством» и даже «предложил свои силы Советскому правительству». Если подразумевать под этим продолжение службы в московском Комиссариате по регистрации произведений печати, который Брюсов возглавил в апреле 1917 г. по просьбе директора Книжной палаты — историка литературы С. А. Венгерова, своего давнего знакомого, — то к новой власти это относилось не больше, чем чтение лекций в Народном университете им. А. Шанявского или председательствование в Литературно-художественном кружке. «Учреждение нейтральное, полезное при всех режимах», — так он охарактеризовал Книжную палату в разговоре с Волошиным летом 1924 г. (89) Работать в Наркомпросе Брюсов начал только летом 1918 г. (90) Службой тяготился, но — как едва ли не все литераторы — был вынужден служить ради получения пайков, поскольку большевики реквизировали банковские вклады и взяли под контроль издательскую деятельность и выплату гонораров, тем самым лишив писателей основных источников заработка.
Так что версия о «конце 1917 г.» отпадает сразу. И. М. Брюсова вспоминала: «В дни октябрьского переворота Валерий Яковлевич лежал больной. В эти дни, — должно быть, под влиянием болезни, — был сумрачен, крайне неразговорчив и мало реагировал на события, несмотря на то, что стрельба шла почти под окнами» (91). Это скупое признание, появившееся в печати в 1933 г., говорит о многом. 26 февраля 1918 г. Брюсов сдержанно, но откровенно писал брату Александру, находившемуся в немецком плену: «Ты говоришь, что избегаешь слушать всякие нелепые слухи. Увы! Всe нелепейшее из нелепого оказалось истиной и действительностью. Нельзя выдумать ничего такого невероятного, что не было бы полной правдой в наши дни, у нас. Поэтому веселого мог бы сообщить мало: пока мы все живы, и это — уже много; с голоду не умерли, и это — уже чудесно. <…> Я почти исключительно читаю по-латыни, чтобы и в руках не держать газет» (92).
Многое в отношении Брюсова к новой власти и ее политике прояснили его антибольшевистские и антинэповские стихи 1918–1921 гг., опубликованные только в 1990-е годы (93). На новый 1918 г. он написал стихотворение о том, как в будущем очевидцы революционных событий будут вспоминать:
…Так ли мы осмьнадцатый встречали?
Тяжек был тогда урочный миг!
Завтра нам тогда казалось грозно,
Новый год — всех наших благ концом!..
2 января 1918 г. появилось стихотворение «За что?», историческая аналогия на библейскую тему, такая же прозрачная, как некогда «Юлий Цезарь»:
За ужас долгого позора,
За дни презренья к малым сим,
За грех безволья и раздора —
Сегодня целый край казним!
Оно было сразу же опубликовано и несколько раз перепечатывалось в советское время, но во всех случаях, кроме одного, с датой «1915», проставленной И. М. Брюсовой по цензурным соображениям. «Каюсь, — писала она 22 января 1952 г. Д. Е. Максимову, — отнесла я к 1915 г., когда оно 1918 г. Я думаю, Вы согласитесь со мной, что так лучше» (94). Адресат письма, зная о подлинной датировке стихотворения, тем не менее увидел в нем отклик на события Первой мировой войны, а не на большевистский переворот, видимо, тоже полагая, что «так лучше» (95).
Откликом на известия о разгоне Учредительного собрания «уставшим караулом» стали слова:
Где давно ль на алых знаменах
Мы читали светлый клич свободы,
Против брата брат, вздымая прах,
Рать ведет, и эта рать — народы.
Брюсов не возлагал на «учредилку» никаких надежд, но после ее разгона окончательно убедился в диктаторском характере новой власти и в ее стремлении разрешать политические проблемы исключительно насильственным путем. Точно так же оценил ситуацию Горький на страницах «Новой жизни».
25 января в совсем «неполитическом» стихотворении появились строки:
Рушатся царства; народы охвачены
Буйством безумий: везде на земле
Кровь и проклятья, и миром утрачены
Дороги — во мгле! (НН, 71)
Вспоминая это время пять лет спустя, Брюсов откровенно писал: «Октябрь был для многих, и очень многих, как бы ударом обуха по голове» (СС, 6, 498). Приведу еще как бы вскользь оброненное, но многозначительное свидетельство Павла Антокольского, который лично знал Брюсова: «Не сразу после Октября это произошло. Понадобились долгие месяцы (выделено мной. — В. М.), понадобилась череда размышлений и колебаний, чтобы этот серьезный, ответственный и требовательный человек и писатель нашел себя в эпохе» (96).
Тем не менее «это произошло». Известно, что на государственную службу Брюсова привлек народный комиссар по просвещению Анатолий Луначарский. Но когда и при каких обстоятельствах? В речи памяти академика П. Н. Сакулина в 1931 г. Луначарский вспоминал: «Когда революция переменила всe в нашей стране, то вы знаете хорошо, что значительная часть интеллигенции почувствовала себя совершенно растерянной, не говоря уже о той ее части, которая определила свои позиции в отношении революции как резко враждебные, — в то время были относительно редки случаи, когда представители интеллигенции предлагали свое сотрудничество нам и первыми входили в определенный контакт с Советской властью. Одним из таких визитов, которые оставили у меня глубокое воспоминание, было специальное посещение меня в Москве В. Я. Брюсовым и П. Н. Сакулиным. Они пришли вместе и сказали, что, по их мнению, никакого разрыва между интеллигенцией и ее традициями, как они это понимают, и совершившейся революцией нет, что затруднения, которые на этой почве возникли, представляют собою горькое историческое недоразумение и что они со
