великого момента» (76).
Брюсов одним из первых правильно распознал в начавшейся войне конфликт не европейского, а мирового масштаба, но обольщался насчет того, что она сразу принесет освобождение «порабощенным народам», прежде всего славянам, главными врагами которых были Австро-Венгрия и Турция. Его поэтические инвективы отличались сдержанным тоном (самые резкие выражения — «надменный германец» и «тевтон»), не содержали «шапкозакидательских» заявлений и оскорблений в адрес противника, что в то время редко встречалось не только в русской прессе, но и в обществе в целом. Взрыв ненависти ко всему немецкому был бурным, внезапным и превосходил все разумные пределы, доходя до погромов. Издатель эсеровского журнала «Заветы» С. П. Постников вспоминал об одном из редакционных собраний первого месяца войны: «Ф. К. Сологуб громил немцев и призывал к отомщению за их жестокости, о которых тогда писали русские газеты. За каждого убитого русского, говорил он, мы должны убить десять немцев. За изнасилованную русскую женщину — насиловать немок. П. Е. Щеголев <…> поддерживал Сологуба и говорил о некультурности немцев. Блок недоуменно смотрел на них и по обыкновению молчал. М. М. Пришвин напевал солдатские песни» (77). В хоре ожесточенных проклятий Германии — ее кайзеру, армии, народу, философии, музыке и даже кухне — тон задавали не только бульварные журналисты, но и такие авторы, как Бальмонт, Сологуб, Городецкий, Северянин (перечисляю только знакомых Брюсова), ранее не отличавшиеся шовинизмом.
Практически все газеты и журналы, вне зависимости от политической ориентации, наполнились «страшилками» о коварстве и жестокости немцев на фронте, особенно в Бельгии, немецком шпионаже и опасности диверсий в русском тылу, сея подозрительность и разжигая у читателей самые темные инстинкты[19]. Своим авторитетом кампанию поддержал крупнейший бельгийский поэт Эмиль Верхарн в сборнике стихов «Алые крылья войны»[20] и в книге публицистики «Окровавленная Бельгия». В рецензии Брюсова — друга и поклонника Верхарна — на русский перевод «Окровавленной Бельгии» мы находим самые резкие для его текстов выпады против Германии: «Она всегда была страной безжалостных маркграфов и кровавых ландскнехтов. Тысячелетия она бросала свои орды на Европу. В этом ее роковое и страшное предназначение» (78). Влюбленный в стихи великого бельгийца, пацифист Волошин осудил его публицистику: «Провидец, пророк — Верхарн ослеп. Гражданин заглушил поэта. Вместо ужаса перед совершавшимся и крика о безмерной любви он забыл свое поэтическое служение и написал „Окровавленную Бельгию“ — книгу ненависти. Он изменил себе — а это не проходит даром поэту — и потому он умер» (79).
Нам неизвестны какие-либо пренебрежительные высказывания Брюсова о Германии, сделанные в частном порядке, в письмах или разговорах, — не то что во время Русско-японской войны. Он всегда делал различие между «белыми» немцами и «желтыми» японцами и китайцами. Сегодня его могли бы назвать «расистом», но в начале ХХ в. такие взгляды господствовали практически во всех слоях европейского образованного общества. Даже Лига Наций, призванная стать воплощением принципов прогресса, свободы и гуманности, в 1919 г. большинством голосов отвергла предложение Японии о внесении в ее Устав положения о «равенстве рас».
Зато отношение Брюсова к Турции оставалось последовательно отрицательным и мотивировалось исторической несовместимостью исламской и христианской цивилизаций. В 1900 г. он призывал времена, когда «славянский стяг зареет над Царьградом» (стихотворение «Проблеск»), и не раз возвращался к этой теме в «новопутейских» обозрениях. В «Новой эпохе во всемирной истории» он прямо называл «изгнание турок из Европы» целью не только русской, но и европейской политики, хотя и Великобритания, и Германия в прошлом не раз разыгрывали «турецкую карту» против России, например на Берлинском конгрессе 1878 г. германско-турецкий блок казался Брюсову противоестественным союзом европейцев и не-европейцев против других европейцев, подобно англо-японскому союзу. Не поэтому ли он демонстративно предпослал антитурецкому стихотворению 1915 г. «Отрывок» эпиграф из баллады Шиллера «Геро и Леандр». Хотя недостатка в цитатах из «невражеских» поэтов не было…
Следующим этапом «военных усилий» Брюсова стала деятельность в качестве военного корреспондента «Русских ведомостей» (август 1914 — май 1915 г.) в Польше и в Галиции, куда он отправился одним из первых среди московских литераторов. «Объявления войны 1914 года ждали со дня на день. Об этом писали газеты, и, конечно, Валерий Яковлевич не был в стороне от бурно развивающихся событий. Жил он лето 1914 года в Опалихе, но часто наведывался в Москву и даже договорился, чтобы ему немедленно сообщили о начале военных действий. На другой день по объявлении войны, согласно договоренности, рано утром за Брюсовым на машине приехал заместитель председателя Литературно-художественного кружка Иван Иванович Попов, и они поехали в Москву. <…> После недолгих приготовлений и прощального банкета в стенах Литературно-художественного кружка, Брюсов уехал на театр военных действий» (80). 11 сентября он писал жене: «Начинаю входить во вкус работы „корреспондента“ и понимать это ремесло, а до сих пор только учился» (81). Теперь к стихотворениям прибавились десятки газетных статей, имевших общественный резонанс: их читали не только поклонники Брюсова-писателя, но и политики. Добавлю, что его стихотворение «Польше» было включено в записку «по польскому вопросу», составленную «по заказу Его Императорского Величества Государя Императора — для представления немедленно лично» и сохранившуюся в деле канцелярии Совета министров, начатом 21 января 1916 г.
«Русские ведомости» располагали большим количеством корреспондентов, которые писали о различных сторонах происходящих событий. На долю Брюсова, не сразу допущенного в зону боевых действий, выпало освещение в основном социально-бытовых аспектов войны и ее последствий, однако позднее он бывал и на линии фронта: «Одному из первых мне удалось, с товарищем, проехать в освобожденный Пшемысль». Для его корреспонденций характерны то же внимание к «мелочам жизни», отсутствие риторики и стремление объективно изобразить тяготы войны, что и для стихотворений сборника «Семь цветов радуги», навеянных фронтовыми впечатлениями. По возвращении в Москву Брюсов собирался выпустить их отдельной книгой под заглавием «На театре военных действий. Корреспонденции. Письма военного корреспондента из Польши 1914–1915 гг.», но замысел не осуществился.
С начала 1915 г. у Брюсова постепенно нарастало разочарование в своей работе, вызванное в том числе материальными факторами: затраты на жизнь и поездки перестали окупаться гонорарами, поскольку военная цензура свирепо кромсала его статьи. Мечты об очистительной грозе «последней войны» и освобождении «порабощенных народов» растаяли под влиянием тягостного зрелища позиционных боев и ежедневных смертей. Уже в феврале 1915 г. Валерий Яковлевич писал жене: «Хочется работать „литературно“, и корреспондентская деятельность, сказать по правде, — надоела». (82) В мае, по ее воспоминаниям, муж «окончательно возвратился глубоко разочарованный войной, не имея уже ни малейшего желания видеть поле сражения» (83). Время от времени он писал стихи на военные темы, откликаясь на боевое применение авиации («К стальным птицам»), объявление Германией «неограниченной подводной
