и бездарных. Первые заслуживают внимания, вторые — нет. <…> Какая связь между революцией и литературой? Революция может дать несколько тем писателю, разработать которые он может или талантливо, или бездарно — вот и всe» (65).
Ну а «приветственный гимн»? И что, собственно, «приветствовал» в революции Брюсов? Ответ можно найти в стихотворении его младшего современника и друга Максимилиана Волошина «Северовосток», написанном в 1920 г., «перед приходом советской власти в Крым» (примечание автора). Точнее, в эпиграфе к нему: «„Да будет благословен приход твой — Бич Бога, которому я служу, и не мне останавливать тебя“. Слова Св. Лу, архиепископа Труаского, обращенные к Атилле».
Нам ли весить замысел Господний?
Всe поймем, всe вынесем любя —
Жгучий ветр полярной Преисподней —
Божий Бич — приветствую тебя!
Ставить знак равенства между позициями двух «политических» поэтов, при всем несомненном сходстве, не стоит. Позиция Волошина:
А я стою один меж них
В ревущем пламени и дыме
И всеми силами своими
Молюсь за тех и за других.
И не только молился, но при «белых» заступался за «красных», а при «красных» — за «белых». Брюсов еще до осени 1905 г. «не считал себя вне борьбы». Летом того же года он написал стихотворную отповедь «Одному из братьев», навеянную спорами с радикально настроенным младшим братом Александром, который осудил стихотворение «К согражданам» как призыв уйти от общественной борьбы (66). В другом отклике на революционные события «Знакомая песнь» Брюсов выразился не менее определенно:
Я, быть может, богомольней,
Чем другие, внемлю ей,
Не хваля на колокольне
Неискусных звонарей (СС, 1, 429).
Отправляя 1 ноября 1905 г. это стихотворение в редакцию журнала «Вопросы жизни», автор просил непременно поставить под ним дату: «Август 1905 (показывающую, что стихи написаны до революционного октябрьского взрыва, когда „звонари“ показали гораздо больше искусства)» (67). Одновременно он писал Шестеркиной, что интересуется революцией лишь «как зритель». Как это примирить?
«Революция… Плохо они делают, эту революцию! — писал Брюсов Перцову 24 сентября 1905 г. — Их деятели — сплошная бездарность! Не воспользоваться никак случаем с „Потемкиным“! не использовать до конца волнений на Кавказе! Не дать за 16 месяцев ни одного оратора, ни одного трибуна. Всех примечательнее оказался поп Гапон. Стыд!» (68). Ноябрь 1905 г. стал для Валерия Яковлевича временем окончательного… нет, не разочарования в революции, но тяжких раздумий: а что дальше? Приветствуя революционеров как «гуннов», которые сметут «всей этой жизни строй, позорно-мелочный, неправый, некрасивый» («Кинжал»), он никогда не сочувствовал их позитивной программе. Разрушение, казалось, достигло апогея: «Расплясались, разгулялись бесы // По России вдоль и поперек» (как через 15 лет написал Волошин), — который должен был смениться началом некоего созидания. Возможно, Брюсов не представлял себе со всей четкостью, что надо делать. Но он точно знал, чего делать не надо, чего следует бояться.
13 ноября 1905 г. в петербургской «Новой жизни», первой легальной газете большевиков, была опубликована статья Ленина «Партийная организация и партийная литература» (69). Статья впоследствии получила такую известность, что напоминать ее содержание едва ли необходимо. Число ее первых читателей, полагаю, было невелико, но Брюсов оказался среди них. Он сразу написал полемический ответ, который появился в ноябрьском номере «Весов». Интерес Брюсова к статье, вероятно, был вызван тем, что официальным редактором «Новой жизни» числился его давний знакомый — поэт Николай Минский, в молодости участвовавший в революционном движении, а позднее ставший одним из зачинателей «нового искусства» в России.
Брюсов не просто внимательно прочитал статью, но счел нужным публично ответить на нее. Ранее он только один раз полемизировал с русскими марксистами в печати — в рецензии на сборник «Очерки реалистического мировоззрения» (Весы. 1904. № 2), да и то, возможно, потому что среди авторов оказались его бывшие университетские приятели Владимир Шулятиков и Владимир Фриче. Теперь он ответил подробно, стараясь как можно убедительнее аргументировать свою точку зрения. Тем более, речь шла о том, о чем Брюсов мучительно размышлял как раз в эти дни, — о месте писателя в условиях победившей революции, о его возможных отношениях с новой властью и о политике этой власти в области литературы и свободы слова.
Главным тезисом Ленина было то, что лишь победа большевиков принесет писателю свободу от «буржуазного издателя» и «буржуазной публики», «от денежного мешка, от подкупа, от содержания». Однако на тех же страницах утверждалось, что «для социалистического пролетариата литературное дело не может быть орудием наживы лиц или групп, оно не может быть вообще индивидуальным делом, не зависимым от общего пролетарского дела». «Литераторы должны войти непременно в партийные организации, — четко постулировал Ленин. — <…> За всей этой работой должен следить организованный социалистический пролетариат, всю ее контролировать». Вот такая свобода.
Брюсов Ленина понял. Трудно сказать, что именно автор «Свободы слова» к тому времени знал об авторе «Партийной литературы», но сказанное им он воспринял всерьез — едва ли не единственный среди «декадентов». «Вот по крайней мере откровенные признания! Г. Ленину нельзя отказать в смелости: он идет до крайних выводов из своей мысли; но меньше всего в его словах истинной любви к свободе». Большевики считали себя не только самой революционной частью оппозиционного движения, но наиболее преданной идеалу свободы. Брюсов замахнулся на святая святых их пропаганды, показав, что успех большевиков обернется тотальной несвободой: «Многим ли отличается новый цензурный устав, вводимый в социал-демократической партии, от старого, царившего у нас до последнего времени?» Вопрос риторический…
Следует отметить новую трактовку Брюсовым отношений между социал-демократами и анархистами. Если двумя годами ранее в статье «Торжество социализма» он утверждал, что «только „вопросы тактики“ не позволяют социалистам признать в анархистах своих верных братьев», то теперь отмечал: «Совершенно понятно, почему г. Ленину хочется опозорить анархизм, смешав его в одно с буржуазностью. У социал-демократической доктрины нет более опасного врага, как те, кто восстают против столь любезной ей идеи „архе“. Вот почему мы, искатели абсолютной свободы, считаемся у социал-демократов такими же врагами, как буржуазия». Понятно и то, почему Ленин еще через год назвал Брюсова, в связи с процитированным выше стихотворением «Близким», «поэтом-анархистом» (70). На саму «Свободу слова» он никак не ответил и, полагаю, даже не читал ее: трудно представить Ленина читателем «корана московских упадочников», как «идейные» литераторы называли «Весы». Брюсов тоже вряд ли узнал о ленинской оценке своих стихов: содержащая ее статья «Услышишь суд глупца…» вышла отдельной брошюрой в небольшом социал-демократическом издательстве «Новая дума».
5
После разгрома декабрьского
