если его вызываешь на состязание. Победа, настоящая победа нужна нам не столько по военным, даже не по психологическим, а по почти мистическим причинам», — писал Брюсов Перцову после сдачи Порт-Артура (51). Но никаких побед не было. Наоборот, новая серия неудач русской армии заставляла задуматься над извечным вопросом: кто виноват в случившемся? «Нет, пусть японцы — гении, — отвечал Перцов 24 февраля 1905 г., — пусть их вдвое против нас, пусть у них стосаженные пушки, — но нельзя, нельзя так! Тут что-то
не то. Проигрываем
мы, собственными руками. Если и после этого всe еще останется Куропаткин[9] и это угрюмое убожество[10], — я брошу вовсе газеты и буду только горланить, как либерал: „до-олой во-ойну, до-олой во-ойну!!“ Минутами хочется, чтобы Мукден стал для нас Седаном — боль вырванного зуба легче этого безнадежного мозжения. Пусть все разом рухнет в колоссальном провале — и, может быть, мы проснемся по ту сторону другими» (52). Мыслящие люди адресовали вопрос об ответственности — хотя бы «про себя» — не только генералам и адмиралам, но дипломатам, министрам и лично Николаю II, которого не уважали и презирали не только «левые», но и многие убежденные монархисты. Еще 25 декабря 1904 г. Перцов писал отцу: «Очень велико раздражение против Великого князя Алексея (генерал-адмирала). <…> Государь, как говорили, хотел его сменить, но, конечно, не решился, — и как вообще ни на чтó не может решиться. Трудно и представить себе, чтó будет дальше. Воевать нужно, а уменья воевать — никакого. Конечно, дело не столько в японцах, сколько в нашей бестолочи. Особенно на море мы, можно сказать, сами себя уничтожили. Очень неприятное впечатление производит, что Государь до сих пор ничем не отозвался на такую беду, как падение Порт-Артура. Хоть бы догадался войскам что-нибудь сказать. <…> Действительно, поразительное малодушие! Какой это Царь! Либералы одни могут быть им довольны!» (53).
Пиетета к последнему русскому самодержцу Брюсов не испытывал. Когда неспособность правительства и командования вести обещанную победоносную войну и справиться с нарастающей волной недовольства внутри страны обнаружились в полной мере, в резкой критике властей «правые» и «левые» были едины, хотя мало кто из них рисковал протягивать друг другу руку. Одним из них оказался Василий Розанов, которого Перцов стыдил в письме от 15 декабря 1904 г.: «И не стыдно Вам будет на том свете Константину Леонтьеву в глаза посмотреть? А покойник еще так на Вас надеялся. Впрочем и то сказать: секрет твердости характера он, кажется, унес с собой в могилу» (54). Досталось от Перцова и Брюсову за появление в «Новом пути» (1904. № 10) «тираноборческого» стихотворения «Кинжал», написанного в 1903 г., но опубликованного без даты и потому легко относимого к последним событиям[11], потом за участие — впрочем, пассивное — в собраниях фрондировавших интеллигентов вроде Бальмонта и Леонида Андреева, о чем Брюсов сообщил ему 9 декабря в весьма ироническом тоне (56). «Ваши строки затронули меня „за живое“, — парировал он упреки корреспондента. — <…> Я среди „либералов“, ликующих по поводу „доверия“, наконец-то оказанного им, представлял бы слишком комическую фигуру, чтобы вмешаться в их сонм» (57).
Перцов понял, что погорячился: «Ну, не сердитесь. Согласитесь, что и я был бы не я, если бы оставил без „протеста“ Вашу подпись под либеральными платформами[12]. <…> Вас же мне особенно жаль отдавать „либералам“ — даже с чисто художественной точки зрения: ибо Ваши „патриотические“ стихи всегда лучше „возмутительных“. Конечно, никакой либеральный „Тиртей“[13] (ни даже П. Я.[14]!) не напишет „Кинжала“, но таких стихов, как „К согражданам“ и „Двенадцатый час“ (т. е. „Июль 1903“. — В. М.) не всегда удавалось писать и Тютчеву. Это вне всякого сомнения, что Вы останетесь политическим поэтом новой России (помимо других Ваших чинов), как Тютчев, Майков, Хомяков и прочие постарше — были поэтами старой. Смотрите же, пишите так, как нужно писать такому поэту» (59).
4
В 1904–1905 гг. Брюсов почти не выступал в печати как политический публицист (принципиально важная статья «Метерлинк-утешитель», не найдя издателя, осталась в рукописи и дождалась своего часа только через 90 лет), что с лихвой окупилось обилием политических стихотворений. В этом проявилась одна из важнейших особенностей Брюсова как политического комментатора, для которого Поэзия и Политика были неразрывны. Он мог откликнуться на одно и то же событие и стихотворением, и статьей, не делая принципиального различия между «высокими» и «низкими» темами и жанрами, но лишь варьируя сказанное применительно к избранной форме (подобное можно наблюдать у Соловьева, только там место Политики занимала Философия). Конечно, Брюсов сознавал себя прежде всего поэтом, но и над статьями работал не менее тщательно, добиваясь предельной ясности мысли, четкости формулировок и — не побоимся сказать — художественного совершенства. Это хорошо видно на примере политических стихотворений 1905 г. и венчающей их ряд статьи «Свобода слова».
Место войны в политических стихах 1905 г. заняла революция. Цензура еще действовала, поэтому автору пришлось прибегать к аллегориям — впрочем, совершенно прозрачным, — но дело не только в эзоповом языке. Брюсов привык смотреть на вещи глобально, всемирно-исторически, «через пространства и времена великие», даже когда думал о текущей политике. «Я вижу новые эры истории, — делился он с Перцовым 13 января 1905 г. — Не говорю уже о воочию начавшейся борьбе против Европы, против двухтысячелетней гегемонии европейской культуры. Но что ждет нас, если Россия сдвинется со своих вековых монархически-косных устоев? Что если ее обуяет дух демократического безумия, как Афины времен пелопонезской войны? А это вовсе не невозможно» (60).
Рассмотрим одно из его наиболее показательных политических выступлений — стихотворение «Юлий Цезарь». Оно не включено в настоящий сборник, т. к. не является откликом на какое-либо конкретное событие, но его злободневность очевидна.
По форме это портрет еще одного «любимца веков», каких было немало и в предыдущих брюсовских книгах. Однако в сборнике «Stephanos» оно помещено в разделе «Современность», да еще с многозначительным примечанием, что написано «до октябрьских событий», т. е. до Всероссийской политической стачки и Манифеста 17 октября. Все римские реалии здесь на месте, хотя ясно, что это стихотворение не о Юлии Цезаре. Или хотя бы не только о нем.
Но вы, что сделали вы с Римом,
Вы, консулы, и ты, сенат!
О вашем гнете нестерпимом
И камни улиц говорят!
Хотя б прикрыли гроб законов
Вы лаврами далеких стран!
Но что же! Римских легионов
Значки — во храмах у парфян! (СС, 1, 427)
Ни либеральные, ни революционные «Тиртеи» таких стихов не
