А то будет поздно <…> Он перестал быть Валерием Брюсовым. Кажется, он стал Тютчевым нашего времени» (36).
Посылая 12 августа 1903 г. Брюсову этот фельетон, Курсинский приложил к нему небольшое, но значимое письмо: «Друг мой! Думаю, что десять лет наших близких отношений дают мне право делать тебе строгие замечания, когда ты делаешь шаги, слишком тебе не подходящие. Поэтому посылаю тебе мой фельетон, направленный против тебя со всей искренностью негодования, возможной в печати, и тем более, что он выражается в органе узко либеральном („Курьер“. — В. М.). Я не верю в твой патриотизм, и тем более, что он выражается как патриотизм мелких консервативных газет („Русский листок“, где появилось стихотворение Брюсова. — В. М.). Тебе ли не понимать, что в настоящее время честью России будет остаться крепкой и верной себе, а не играть мелкую роль сильного орудия в руках других держав. Если ты хочешь заниматься политикой, то изучи получше политическое положение момента» (37). Совет «изучить получше политическое положение момента» следует отнести на счет политических разногласий Курсинского и Брюсова, а не недостаточной компетенции последнего. Но такие отклики только усугубили решимость Брюсова прекратить — хотя бы на время — деятельность политического комментатора. Много лет спустя, в июле 1935 г. его вдова И. М. Брюсова писала литературоведу Д. Е. Максимову: «Сам Валерий Яковлевич про свои политические писанья всегда говорил с легкой насмешкой над собой и уверял, что никогда не сумеет „потрафить“ современным ему редакторам» (38). Лозунг «трафить надо» и впрямь был не для него.
3
Начало войны с Японией Брюсов приветствовал, нисколько не сомневаясь в скорой и убедительной победе России. Стихотворение «К Тихому океану», опубликованное в «Русском листке» 29 января 1904 г., на следующий день после объявления войны, и написанное двумя днями ранее, вызвало восторженные отзывы Перцова: «Я порадовался: нужно продолжать Тютчева» (39). Два года спустя Петр Струве, бывший марксист, ставший кадетом и империалистом, высоко оценив новый сборник стихов Брюсова «Stephanos», назвал «К Тихому океану» «поэтической жемчужиной патриотической мечты» (40). Лично не знакомый со Струве, Брюсова поблагодарил его письмом… и удостоится иронической похвалы Перцова: «Вот какие сердца Вы покоряете! Даже шефы Кадетского корпуса восписуют Вас» (41). Однако вопреки предположению Петра Петровича, при избрании выборщиков в Государственную думу по Московскому уезду в марте 1906 г. Валерий Яковлевич отдал голос не кадетам, а более «правым» октябристам («Союз 17 октября»): «В потворстве кадетам Вы меня обвиняете напрасно: я с благородной безнадежностью проголосовал за 17-ое. Но, Господи! неужели оно станет „либеральной“ партией, и я окажусь сторонником русских либералов? Этой метаморфозы не ожидал от себя» (42).
Основную идею стихотворения — господство на Тихом океане есть историческое предназначение России — Брюсов развил в одной из рецензий в «Весах»: «Великие события, переживаемые нами, объединили в одном общем чувстве всю Россию. Русским людям всех направлений понятно, что ставка идущей теперь борьбы: будущее России. Ее мировое положение, вместе с тем судьба наших национальных идеалов, а с ними родного искусства и родного языка, зависит от того, будет ли она в ХХ веке владычицей Азии и Тихого океана. Каковы бы ни были личные симпатии того или другого из нас к даровитому народцу восточных островитян и их искусству, эти симпатии не могут не потонуть в нашей любви к России, в нашей вере в ее назначение на земле».
В доверительном письме к Перцову от 19 марта 1904 г. он выразился с еще большей определенностью и откровенностью: «Ах, война! Наше бездействие выводит меня из себя. Давно пора нам бомбардировать Токио. Наша сила в том, что мы на чужбине, а японцы у себя. Потруднее, если театр войны — родина. Надо бросить на произвол судьбы <Порт->Артур и Владивосток — пусть берут их японцы. А мы взамен возьмем Токио, Хакодате, Йокагаму! Пусть японцы свободно гуляют по Маньчжурии, а мы погуляем по Нипону! Авось, до Москвы они не дойдут, а мы до Токио доедем скоро! Я люблю японское искусство. Я с детства мечтаю увидеть эти причудливейшие японские храмы, музеи с вещами Киэнаги, Оутомары (Утамаро — В. М.), Иейши, Тойокуни, Хирошимы (Хиросигэ? — В. М.), Хокусаи и всех и всех их, так странно звучащих для арийского уха… Но пусть русские ядра дробят эти храмы, эти музеи и самих художников, если они там еще существуют! пусть вся Япония обратится в мертвую Элладу, в руины лучшего и великого прошлого, — я за варваров, я за гуннов, я за русских! Россия должна владычествовать на Дальнем Востоке, Великий Океан — наше озеро, и ради этого „долга“ ничто все Японии, будь их десяток! Будущее принадлежит нам, и что пред этим не то что всемирным, а космическим будущим — все Хокусаи и Оутомары вместе взятые!» (43).
Адресат не разделял и не одобрял подобные призывы и восторги. В дни между письмом Брюсова и ответом Перцова произошло трагическое событие, моральные последствия которого оказались не менее тяжелыми, чем военно-политические: 31 марта подорвался на японской мине и затонул флагманский корабль Тихоокеанской эскадры броненосец «Петропавловск», на котором погиб командующий эскадрой вице-адмирал С. О. Макаров. Брюсов посвятил этому событию статью «К несчастью с „Петропавловском“», которую не напечатало ни одно издание. Из нее видно, что «декадент» внимательно читал специальные публикации о результатах ходовых испытаний военных кораблей. Интересно, кто еще из его собратьев по перу интересовался этим?
3 апреля Перцов начал письмо с отклика на случившееся: «Теперь, после чудовищного 31 марта всe другое заслонилось. Какие дни мы переживаем! Не хочется ни говорить, ни думать об „этом“ — и только о том и думаешь. Как мог случиться этот ужас?» Затем последовал иронический ответ на стратегические выкладки Брюсова: «А стратегия Ваша — та более эстетична, нежели практична. Конечно, красиво, как Хокусаи дробятся от бомб, — вопрос: как до них добраться? „По морю, аки по суху“? Сменить Порт-Артур на Токио, вероятно, никто бы не отказался, но отдать первый легче, чем получить второй» (44).
К слову о «русских ядрах», которыми Брюсов в запале призывал «дробить» японские храмы и музеи. На самом деле он вовсе не был так кровожаден (к теме «гуннов» мы еще вернемся) и неслучайно признался, что любит японское искусство и хотел бы своими глазами увидеть его произведения не только в Москве, Петербурге или Европе, но в самой Японии. Вот еще одна цитата, несколько более позднего времени, но о том же: «Мы (круг „Весов“. — В. М.) тоже разрушаем — но оковы, мешающие нам свободно двигаться, и стены, закрывающие нам дороги. Но мы не имеем и не можем иметь ничего общего с теми
