„молодыми“, которым хочется сокрушить античные статуи за то, что это статуи, и поджечь дворцы за то, что это дворцы. Конечно, и в варварстве,
как во всем в мире, есть своя прелесть, но я не колеблясь поставлю скорострельную пушку для защиты Эрмитажа от толпы революционеров» (45).
В частных письмах Брюсов давал волю эмоциям, одновременно стремясь сделать линию руководимого им журнала «Весы» максимально нейтральной. Да, на его страницах цитировались слова Реми де Гурмона: «Русские на Востоке — представители всех европейских рас. Необходимо, чтобы победителями остались они и чтобы эти слишком ученые обезьяны, убежавшие из того цирка, каким сделалась Япония, были возвращены в свое первоначальное состояние. Пусть они расписывают веера: они так способны к этому. Это низшая раса, народ ремесленников, которому нельзя оставить ни малейшей надежды, что он будет принят среди господ» (46). Однако на соседних страницах мы находим статью о Харунобу, а два осенних номера «Весов» (1904. № 10, 11) были оформлены в японском стиле и содержали статьи о японском искусстве.
Почти апология культуры врага в дни, когда всe связанное с Японией бралось за одни скобки «желтой опасности», выглядела по меньшей мере вызывающей. Номера, выпущенные по инициативе Брюсова и издателя «Весов» Сергея Полякова, противоречили не только официальному курсу, но и настроениям большей части общества. Поэтому Валерий Яковлевич был вынужден объясниться с одним из сотрудников журнала Михаилом Семеновым, который счел их выпуск бестактной затеей: «Как только возникла у нас с Сергеем Александровичем (Поляковым. — В. М.) мысль сделать „японский“ №, мы спросили себя: не будет ли это бестактно. И, рассудив, решили, что нет. „Весы“ должны среди двух партий японофильствующих либералов и японофобствующих консерваторов занять особое место. „Весы“ должны во дни, когда разожглись политические страсти, с мужеством беспристрастия исповедать свое преклонение перед японским рисунком. Дело „Весов“ руководить вкусом публики, а не потворствовать ее инстинктам» (47). В этих словах — и политическая, и эстетическая программа Брюсова, которого невозможно представить среди русских либералов, посылающих японскому императору поздравления по случаю победы над российским самодержавием.
Вернемся к цитированному выше письму Перцова от 3 апреля 1904 г., содержащему интересные размышления о том, что будет — или должно быть — после войны. «Еще счастливее паршивые либералы, идиотически радующиеся: „приближается конституция“. Здесь довольно таких. Скажите, отчего русский человек способен быть таким дураком? Почему таких нет между немцев, ни между турок? Пятьдесят лет мы сами себя ругали; пятьдесят лет заверяли себя, что никуда не годимся: нет конституции. Немудрено, что, наконец, крепко поверили. Этот самогипноз не разобьешь иначе как канонадой битв. Во что бы то ни стало нужен „обратный Севастополь“. Японцы — пустяки, предлог. Мистика этой войны — борьба России с самой собой, с проклятием своего позитивизма. <…> Никогда не было злейшего врага русского народа, чем русские „народники“. Или война покончит с этим „наваждением“, — или мир есть „дьяволов водевиль“, который скучно смотреть. После войны не должно быть ни либералов, ни консерваторов, ни декадентов, ни прочих. После войны должен быть один могучий русский империализм — или пусть не будет ничего. Я знаю, что Вы примете эту формулу».
Брюсов принял эту формулу Перцова, хотя не сразу и не столь уверенно. До осени 1904 г. он продолжал надеяться на военную победу, но события рушили его надежды одну за другой. 17 мая он писал Перцову уже в ином тоне: «Конечно, мы победим, раздавим Японию, но увы, только тяжестью своего тела» (48). В августе он написал стихотворение «То в этой распре роковое…», еще полное уверенности в окончательном успехе, но уже лишенное «шапкозакидательских» настроений первых месяцев войны. В нем Брюсов отдал должное противнику, причем не только его храбрости и мужеству, но значимости и оправданности его исторической миссии. Здесь он следовал за известной соловьевской схемой «прогресса» и «порядка», где Япония, «ветхих стран передовой», возглавляла силы последнего. Валерий Яковлевич, видимо, не успел сразу опубликовать стихотворение, а после неудач осени 1904 г., когда «прогрессивная передовая Азия нанесла непоправимый удар отсталой и реакционной Европе» (49), оно стало «несвоевременным». Именно этим словом сам автор мотивировал исключение из собрания стихов «Пути и перепутья» (1908) таких произведений, как «К Тихому океану», «Июль 1903» и «Солдатская», но в 1913–1914 гг. восстановил их все на прежних местах в соответствующих томах «Полного собрания сочинений и переводов».
Зимние месяцы 1904/1905 г. стали переломным моментом в отношении Брюсова к войне. Нет, он не превратился в «пораженца», но в полной мере осознал трагизм ситуации, когда на полях Маньчжурии сошлись не просто две армии, но две силы, ни одна из которых не хотела уступать, — не те ли самые, о которых он пятью годами ранее писал Криницкому и Станюковичу:
Качнулись роковые чаши,
При свете молний взнесены:
Там жребии врага и наши,
Знамена тяжкие войны (СС, 1, 425).
Не увенчавшаяся успехом и непопулярная в обществе война грозила вызвать внутриполитический кризис, если не революционный взрыв. В стране началась волна демонстраций и митингов, участники которых требовали созыва учредительного собрания, политической амнистии и прекращения войны с Японией. Брюсов четко заявил свою позицию в стихотворении «К согражданам», написанном в декабре 1904 г. и опубликованном при участии Перцова 22 декабря в газете «Слово», которую издавал его родственник Николай Перцов.
Теперь не время буйным спорам,
Как и веселым звонам струн.
Вы, ликторы, закройте форум!
Молчи, неистовый трибун!
Когда падут крутые Веи
И встанет Рим как властелин,
Пускай опять идут плебеи
На свой священный Авентин!
Но в час сражений, в ратном строе,
Все — с грудью грудь! и тот не прав,
Кто назначенье мировое
Продать способен, как Исав! (СС, 1, 425)
«Очень спасибо за напечатание стихов к неистовому трибуну. Мне это очень важно и дорого», — благодарил автор Петра Петровича 1 января 1905 г. (50).
В написанном тогда же стихотворении «На новый 1905 год», проникнутом тютчевскими мотивами, Брюсов заклинал:
Молчи и никни, ум надменный!
Се — высшей истины пора!
Пред миром на доске вселенной
Веков азартная игра.
И в упоении и в страхе
Мы, современники, следим,
Как вьется кость, в крови и прахе,
Чтоб выпасть знаком роковым (СС, 1, 425).
«Кажется мне, Русь со дня битвы на Калке не переживала ничего более тягостного. <…> Нельзя безнаказанно „попускать“ столько поражений. Рок не прощает,
