все более активно поддерживала Японию и ее политику, направленную на вытеснение России из Маньчжурии и Кореи. В 1895 г. «тройственное вмешательство» континентальных держав — России, Германии и Франции — вынудило Японию отказаться от многих плодов победы в войне с Китаем, в том числе от территориальных приобретений на континенте, тогда как Англия дистанцировалась от этого «европейского» и «антиазиатского» демарша. Германия поддерживала буров в войне против Англии; на стороне буров было и подавляющее большинство русского общества (примечательное исключение представлял Владимир Соловьев, пророчествовавший в это время о «желтой опасности»). Думал ли Брюсов в 1899 г. или нет о будущем столкновении российских и англо-японских интересов именно на Дальнем Востоке, мы достоверно не знаем. Но после подавления «боксерского восстания» (восстания ихэтуаней) в Китае в 1900 г., в котором участвовали и европейские державы, и Япония, а тем более после заключения англо-японского союза в 1902 г. такие мысли не могли не посещать его. Полагаю, именно так можно истолковать концовку его первой опубликованной политической статьи «В эту минуту истории», предрекавшей «беспримерные столкновения где-нибудь на берегах Конго или Желтой реки», т. е. Хуанхэ.
Англо-бурская война, «боксерское восстание», эсхатологические пророчества «Трех разговоров о войне, прогрессе и конце всемирной истории» Соловьева, которого Брюсов в то время был склонен считать одним из своих учителей, — в такое время и на таком фоне текущие политические события все чаще появляются в письмах, записях и разговорах Брюсова и начинают проникать в его стихи. На соловьевскую «Краткую повесть об антихристе» он откликнулся стихотворением «Брань народов», на подавление «боксерского восстания» — стилизованной «Солдатской» песней (пели ли ее когда-нибудь солдаты?..). В советское время это стихотворение ни разу не перепечатывалось — показательная иллюстрация к отношениям нашей страны с Китаем.
2
Осенью 1902 г. Брюсов принял предложение Дмитрия Мережковского и Петра Перцова стать политическим обозревателем журнала «Новый путь», разрешения на издание которого они долго добивались. Сначала Валерию Яковлевичу предложили должность секретаря редакции, поскольку он уже приобрел необходимый опыт в «Русском архиве», но ежедневная рутинная работа потребовала бы переезда из Москвы в Петербург. В начале октября 1902 г. Брюсов писал Перцову как официальному редактору «Нового пути»: «Переехать же в Петербург при таких обстоятельствах затрудняюсь. Мне будет немыслимо жить, потеряв московское бесплатное жилье (в родительском доме. — В. М.) и архивское жалованье (в „Русском архиве“. — В. М.). Я готов наезжать в Петербург часто. И — если Вы никого не прочите на мое место — готов переехать тотчас, как дело установится» (20). В итоге должность секретаря занял Ефим Егоров, «трафаретный провинциальный „радикал“», согласно позднейшей характеристике Перцова. Брюсов стал одним из ближайших сотрудников журнала, согласившись регулярно выступать в нем как политический обозреватель, а не только как поэт и литературный критик.
«Политическое обозрение я напишу, — говорится в том же письме. — Но ведь, конечно, Вы не ждете изложения фактов? или проповеди политических учений? Напишу sub specie aeternitatis[3], как о миге вселенской истории». Однако Перцов — подобно многим «правым», скептически относившийся к Николаю II, — ждал конкретики и 16 октября писал Брюсову: «Как „обозрение“? Что, если бы щелкнуть мимоходом наш теперешний „миг“ (в наружной политике) и этим „ныне неблагополучно царствующего“? Тут возможна вариация на тему: „глупому сыну (не в помощь богатство. — В. М.)…“ — Параллель „престижа“, оставленного в наследство папашей, и растерянности сынка. „Упущение“ Кореи, Малой Азии, Персии, Манджурии…» (21). «Нашу политику, — ответил адресат, — так или иначе, конечно, придется помянуть и, конечно, не добром» (22). Очевидно, опасаясь цензурных затруднений, Брюсов предпочел воздержаться от открытой критики правительства и тем более Николая II, но некоторые отголоски перцовского письма в статье «В эту минуту истории» заметны. Впрочем, Валерий Яковлевич с самого начала весьма скептически относился к своим «политикам», что видно из другого письма Перцову: «Я не только политические обозрения могу писать, но умею даже клеить коробочки и обделывать их золотым бордюром; однако заниматься этим я не намерен» (23).
В «Автобиографии» 1912–1913 гг. Брюсов рассказывал: «Сознаюсь, что воспоминания об этой работе относятся к числу особенно неприятных изо всего моего прошлого. Прежде всего, я вовсе был не подготовлен для такой работы, взялся же за нее по юношеской самонадеянности, воображающей, что она может „всe“. Далее, то направление, в каком я должен был вести обозрения, было мне заранее предписано редактором-издателем П. П. Перцовым. <…> Несмотря на „монархический“ дух моих обозрений (политическим идеалом „Нового пути“ была теократия), цензура немилосердно искажала их, и за несколько статей я решительно не могу нести ответственности, потому что самая сущность их была вычеркнута нашим „зоологическим“ цензором (он жил на Вас<ильевском> острове, в Зоологическом переулке). Наконец, то были именно годы (1903–1904), когда я начинал чувствовать всю неправду моего бравурного пренебрежения к русскому либерализму, пренебрежения, выросшего преимущественно из чувства протеста ко всему „признанному“, укоренившемуся (а в той среде, где я жил, либеральные идеи, разумеется, были „священными заветами“, на которые никто не смел посягать). По счастью, эти мои „обозрения“ скоро прекратились» (24).
Если сам Брюсов так скептически оценивал свои политические статьи, то, может быть, мы придаем им слишком большое значение? Уверен, что нет. Более того, далеко не всe в приведенной выше пространной цитате следует принимать на веру, как и вообще в брюсовских автобиографиях, когда он касался политических тем. Во-первых, любой непредвзятый читатель увидит в обозрениях Брюсова вовсе не «юношескую самонадеянность», но хорошее знание текущей мировой политики, умение проводить убедительные исторические аналогии и давать верные прогнозы. Так что Валерий Яковлевич поскромничал. Во-вторых, «линия» журнала определялась не столько его «титульным» редактором — «правым» Перцовым, сколько его идеологами — Мережковским и Зинаидой Гиппиус, в ту пору несомненными «левыми». «Он (Брюсов. — В. М.) был, по тогдашним временам, самым „правым“ во всей нашей компании (за исключ<ением>, м<ожет> б<ыть>, меня)», — вспоминал много позже Перцов, добавив: «Недаром же благоразумные Мережковские так боялись его „политик“» (25). Брюсов напрасно «переводил стрелки» на Перцова, с которым был связан давней дружбой, хотя она имела более литературный, нежели личный характер. Их переписка эпохи «Нового пути» рисует совсем иную картину. Во-первых, по политическим взглядам Брюсов стоял гораздо ближе к Перцову, нежели к Мережковскому и Егорову. Во-вторых, Перцов не столько диктовал Брюсову «линию» политических обозрений, сколько сглаживал его конфликты с редакцией, с двойной, а то и тройной цензурой — «либеральной» Мережковского и Егорова, косной официальной и еще более косной духовной, которой дополнительно подвергался «Новый путь» в качестве издания, пишущего на религиозные и церковные темы. Брюсов имел все основания жаловаться на цензуру, только самый строгий его цензор жил не в Зоологическом переулке, а на Литейном,
