нет. Напротив, все это именно страшно либерально. <…> Но не столько либерально, сколько по-детски неосведомленно. <…> Скажу вам по совести, что я лично не напечатал бы статьи Брюсова, каких бы воззрений на социализм я ни держался. <…> Не пущена же статья Брюсова по телеграмме из Луги» (29). То есть от Мережовских. «По отношению Ваших „политик“, — пытался успокоить Перцов Брюсова 10 августа, — Дмитрий Сергеевич заявляет: „Я вполне солидарен с Брюсовым в основных взглядах; все дело в тоне“, который они находят легкомысленным. <…> Мережковские, конечно, читали „Социализм“; он был даже переделан и хотели пустить в № 8; но тут остановил уже я, находя переделки нескладными и статью запоздалой» (31). Жаль, что эти «нескладные переделки» текста нам неизвестны.
«Еще рано вкладывать шпагу в ножны, — уговаривал Перцов Брюсова в том же письме. — Повоюем еще. Не бросайте обзоров: ну, будут стычки, препирательства — что же? à la guerre comme… [à la guerre][5]. Когда я здесь — все будет обходиться гораздо легче. А Егорову хвост прищемлен крепко. Он тут наделал разных глупостей, и его „деловой“ авторитет рухнул». Однако Брюсов еще 28 июля четко разъяснил ему свою принципиальную позицию не только по поводу отвергнутой статьи:
«Не гневайтесь и верьте, что пишу не от „обиды“. Но ведь совершенно ясно, что о папах писать мне нет никакой надобности. Лучше пойти грибы собирать, благо они у нас объявились. <…> Несомненно, что мои „политики“ никогда не подойдут к „Новому Пути“ tel quel[6]. И не потому, чтоб в них было подлинно так много „ретроградности“, а потому, что Мережковские и Егоров ее там желают видеть. Я думаю, что предан „свободе“ (и политической!) не меньше их троих, и во всяком случае не меньше всех радикалов желаю переворота, но только не для того, чтобы перестроить Русь на западный образец, а чтобы и на Западе уничтожились все образцы. Таков смысл моих политик. Если это ретроградно, я смиряюсь. Но славить социализм и интернационалку все же не стану. О папах я мог бы написать только что-нибудь ultra ретроградное. Мне папство гораздо более по душе[7], чем все парламентские режимы и плутократические республики, где при криках l<iberté> é<galité> f<raternité>[8] зажимают рты (может быть, немного менее расторопно, чем у нас). Новый же Путь из боязни „сыграть на руку“ тем и тем совсем утрачивает свой настоящий облик. Еще немножко усилий в том же направлении, и его, конечно, „признают“, но будет ли это победа? Он включится в семью либеральных журналов <…> но чтó останется от Нового Пути? <…>
Повторяю, это не „обида“ за отвержение моего социализма. Вы хорошо знаете, что к своим статьям (не стихам), особенно политическим, у меня нет отческого чувства. Это не дочери мои, а воспитанницы, ученицы. Я забочусь о них, но особенно плакать не стану. Просто я устанавливаю ясное положение, которое и Вы видите: как политический обозреватель я для „Нового Пути“ „не подхожу“ (как литературный, кажется, терпим?). Политика для „Нового Пути“ вспомогательное дело; он готов пожертвовать своими политическими идеями (благо они очень смутны и к современности отношения имеют мало); он готов сделать из политики рычаг, чтобы своротить с места общественное мнение. Я в рычаги не гожусь. Вот и все» (32).
Проявилось в этом шаге и несомненное разочарование Брюсова — возможно, не столько в себе в качестве политического комментатора, сколько в аудитории, неспособной или неготовой правильно понимать его суждения. А ведь речь шла о людях, близких ему если не духовно, то во всяком случае литературно и социально. Приведу фрагмент из более раннего (февраль 1901 г.) чернового письма к Максиму Горькому, стоявшему на совершенно иных позициях. Горький призывал Брюсова присоединиться к протесту против отдачи участников студенческих волнений в солдаты, т. е. к конкретным политическим действиям. Брюсов отвечал: «Давно привык я на всe смотреть с точки зрения вечности. Меня тревожат не частные случаи, а условия, их создавшие. Не студенты, отданные в солдаты, а весь строй нашей жизни, всей жизни. Его я ненавижу, ненавижу, презираю! Лучшие мои мечты о днях, когда это будет сокрушено» (33). В этих словах можно увидеть позерство «декадента», за несколько лет до того восклицавшего: «Родину я ненавижу!» А можно и трезвое понимание язв и пороков современного русского общества, развитое в противоречивой заметке марта 1906 г. о смертной казни, когда Брюсов решительно высказался за ее сохранение.
Уже первые «политики» Валерия Яковлевича вызывали у современников ассоциации с Тютчевым, причем не всегда в положительном контексте. 3 августа 1903 г. в газете «Русский листок» появилось его стихотворение «Двенадцатый час», позднее переименованное автором в «Июль 1903».
Да, пробил последний, двенадцатый час!
Так звучно, так грозно.
Часы мировые окликнули нас.
О, если б не поздно!
Зарницами синими полночь полна,
Бушуют стихии,
Кровавым лучом озарилась луна
На Айа-Софии…
Передовая статья «Санкт-Петербургских ведомостей», из которой был взят эпиграф к первой публикации, была посвящена убийству турецким фанатиком русского консула в городе Битолия в Македонии. В ней говорилось: несмотря на то, что турецкий «султан поспешил извиниться», Россия требует «полного удовлетворения… Слишком давно Святая София тоскует о русском кресте, который оградит святыню и от мерзости Магометовой, и от недостойных посягательств продажных греков; а славянские народы стоят на распутье: настал последний, двенадцатый час, и нужно выбирать между светлым будущим могучей федерации свободных братских народов, отдыхающих под сенью русского щита, или бессильным поникновением пред всенемецкой волной… она поднялась, она грозит, — завтра она все захлестнет и смоет» (цит. по: СС, 1, 618). 2 августа Брюсов писал Перцову: «А какие события на Балканах! Какие темы для политик! Я же написал пока только стихи в духе Тютчева» (34).
«Ваши стихи хоть бы и Тютчеву. Очень хорошо», — ответил Перцов (35). Друг юности Брюсова, поэт и журналист Александр Курсинский, в политике придерживавшийся «левых» взглядов (возможно, не без влияния Льва Толстого, домашним учителем детей которого он был), откликнулся на стихотворение ехидным фельетоном в «левой» московской газете «Курьер». Выступая под псевдонимом «Досужий обыватель», Курсинский, в недавнем прошлом сам «декадент», писал: «Г-н Валерий Брюсов перестал быть собой, перестал быть бесстрастным волхвом. <…> Он сошел к людям, сблизился с ними в их страстях и кричит вместе с ними за общие интересы. И как подобает всякому новообращенному, кричит громче других. Известная часть нашей прессы кричит: Идем на Константинополь — пора! Г-н Валерий Брюсов возглашает: Скорей на Константинополь!
