гулеван?
Сонно хлопая глазами, «гулеван» босой ногой пытался снять второй ботинок. Женщина вытерла распаренные руки забрызганным передником. Держась за онемевшую поясницу, подошла к сыну.
– Дак ты чё… опять назюзюкался что ли?.. – не спуская ястребиного взгляда, она повторила: – Где был, спрашиваю?!
– Где был… там уже… нету-у… – икнул Жорка.
– Чего-о?.. – взревела Мотя. – Ах, нету?! – у неё от негодования сдавило грудь. – Да в концах-то концы!.. – она выхватила из корыта мокрые кальсоны. – Это ты с матерью… так разговариваешь? Тут хрячишь, как проклятая, а ты, стервец, горло заливаешь вместо того, чтобы копейку в дом принести!.. – охаживая сына по голой спине, навзрыд кричала она трясущимися губами. Оторопевший Жорка, притопывая одним ботинком, саданул дверь и выскочил в коридор.
– Тьфу на тебя! – Мать выдохлась, осела на табуретку. Уронив лицо на руки, она хрипло завыла, закачалась маятником. – Что ж ты со мной делаешь-то, а, Жорка-а… Ты же, сатана, все мои нервы вымотал! Ну сколь же это можно пить-то?
•
В работе да в заботах о младших приспело Алькино время – заторопилась она замуж. И, конечно, за Жорку. Почему скоро? Согрешила потому что… А пока грех не вылез наружу, открылась матери. «Ох, опозорила! Ох стыд-то какой перед людями! Ой-ё-ёй! – запричитала мать. Наохавшись вволю, предупредила: – Только, смотри, отцу – ни гуту! Убьёт и тебя и меня!» Оттаскала Альку за косы да напонужала[9] широким отцовым ремнём, и собралась «бабушку» искать – ребёночка вытравливать.
– Не дамся! – с рёвом заявила дочь.
– Ну не успеешь что ли на шею-то ярмо надеть, а? Алька? Или у нас в городе уже других парней нету? – устала от уговоров Варвара. – Он же – оболтус, каких свет не видывал! – Тихо добавляла: – Да и нам бы с отцом помогла поскрёбышей на ноги поставить…
– Люблю…
– Рано ты надумала, рано. Но… перечить не станем, – сказал отцовское слово Павел Семёнович, не ведающий истинной причины Алькиной лихорадки. – Только смотри, девка, жаловаться не приходи, еслиф что… у самих нужда. Скажи хоть, где жить-то собираетесь?
– Жора сказал, у него.
– Хм, на потолке, что ли? А как же… артистка?
– Люблю…
– Лучше пусть за Жорку идёт, коли невтерпёж, – урезонивала мужа Варвара, поглядывая на спелую дочку, – а то ещё, чего доброго, начнёт кувыркаться вон… с солдатами из госпиталя, как все… эти… вертихвостки, что детишек в речку бросают.
Если Алькины родители сомневались в выборе дочки, то Мотя без раздумий была радёшенька скорее оженить сына.
•
И вот она – свадьба, пир горой! Жених барином развалился на стуле. Рядом – Алька, в тесном штапельном платье с кружавчиком, счастливо моргает белёсыми ресницами. Званые гости вкусно пьют-жуют, дружно чавкают. Разомлев, горланят наперебой: «Го-о-орько!» Алевтина притягивает Георгия за шею, с аппетитом целует. Хмельной Жорка блаженно улыбается и без конца повторяет: «Ой, мама, роди меня обратно!» Обе мамы-хлопотуньи мечут на стол рыхлый холодец, жёлтую картошку с килькой, требушину с хреном. Подливают бражку, подкладывают солёные помидоры, огурцы: «Не побрезгуйте, чем богаты!»
Жених с настроением рвёт гармонь. «Иэ-эх! Ревела буря, гром гремел!», «Каким ты был, таким ты и остался-а…» – до хрипоты орут гости. «Аргентинскую!» – передохнув, требуют они. Георгий, наклонив голову, жуёт папироску и, щурясь от дыма, снова цепкими пальцами вонзается в кнопки… Гармонь, захлёбываясь, рыдает переливами! Алька промокает вышитым платочком Жоркин лоб и поёт своим чудным голосом: «Кишляри-мишляри-бишля-ари!»
•
Отгудела свадьба. Мотя уступила молодым комнатушку, сама переселилась в чулан. А потом и вовсе уехала к сестре на окраину. У супругов началась семейная жизнь. Из оперного Алевтина перешла в магазин – зарплата побольше и… можно домой тихонько принести кой-чего из продуктов. К тому же, и со временем свободнее. Рано утром она убиралась в магазине, днём нянькалась с народившимися один за одним сосунками. Жорка бегал по гулянкам, где был первым гостем. Дома, пьяный и злой, отматерив жену и цыкнув на ребятишек, засыпал на полу в обнимку с гармошкой. Алевтина осторожно раздевала его, укладывала в постель.
– Жор, может, хватит уже по гостям-то лётать? – просила она трезвого мужа.
– Хм… А какой с тобой интерес дома-то сидеть: не выпить толком, не закусить?!
– А на какие вши закусывать-то? – взрывалась жена, – на одну-то мою зарплату далеко не уедешь… Ребят обудь-одеть надо – зима вон опять на носу. Молоко покупать… – Алевтина всхлипывала: – Мальчишки уже забыли, как ты выглядишь трезвый…
– Хорош ты гундеть! Без тебя башка трещит… – отмахивался Георгий. Эти разговоры вызывали у него раздражение.
Так они и жили: Алевтина рожала да, копейки считая, мурлыкала свои песни. Муж на гармошке наяривал – от души людей ублажал и себя не забывал. С праздников его приносили, приводили, а когда и сам приползал… И было у них неуютно, скандально. От жизни такой Алькина любовь вроде и запропастилась куда-то… Но осталась… мечта заветная.
– Жор, мне бы учиться… Так хочу, веришь… на певицу! – однажды в порыве откровения поделилась она с мужем. К удивлению Алевтины, Жорка пьяно расхохотался:
– Мать моя женщина! Алька – арти-иска!! Ой, держите меня! – Ехидный его смех не сулил ничего хорошего. Багровый, он вскочил с кровати, заиграл желваками: – Я, значит, буду заместо бабы с ребятами дома сидеть, а ты… – Георгий аж поперхнулся. – А вот этого… не хочешь? – он сунул к носу жены могучий кукиш. – А я, может, тоже хочу… Батховеным стать! – Он засверлил её стальными глазами.
Алевтина сжалась.
– Жора, что с тобой? Детей разбудишь… Я пошутила, никем не хочу, успокойся… – залепетала она в ответ.
Муж кипел от злости.
– Ты, артиска с погорелого театра, ты давно в зеркало-то смотрелась, а? – Жорка скрипнул зубами, – дикообразина! – Понизив голос, он наступал на жену: – Ну чё ты на меня впялилась? – и вдруг ударил Алевтину свинцовым кулаком в челюсть. Алевтина, охнув, свалилась на пол.
•
Лаврентьевна поставила на столик бидончик, сумку.
– Фрося, добренько утро! Уже отработалась?
– Здоров, кума! – дворничиха собрала мусор, высыпала в ведро и… – Ой!., спинушка моя-a… редикулит чёртов… ох, аж дышать не могу-у… – Фрося замерла, согнувшись. – Ну-ка, Лаврентьевна… развяжи-ка мне фартук-от… ой… да поколоти-давай… а то ведь не выравнюсь…
Соседка потарабанила Фросю по спине.
– Ну вот… отпустило, вроде бы, спасибо. Щас приду, натрусь скипидаром. – Дворничиха осторожно выпрямилась. – Да, отработалась на сегодня. С четырёх утра топчусь! А ты, смотрю, тоже на ногах спозаранку?
– Ага. Пока люд не набежал, взяла вот молочка да хлебца свежего, ещё горячий. Хочешь, кусочек отломлю да с молочком? Тащи кружку! Ты, поди, ещё ничё и не ела?
– Принесу! – пообещала дворничиха, снимая рукавицы. – Ты не слыхала, чё ночью-то было?
– Не-ет…
