На чиновника стало страшно смотреть. Сбитый с ритма заранее продуманной речи, он выпучил глаза, разинул рот, хватая им воздух, как выброшенная на берег акула, но, быстро справившись с собой, объяснил, четко выговаривая длинные ученые слова:
— Доктрину национального, политического и экономического воссоединения братских народов, разумеется. Неужели руководство университета до сих пор не удосужилось ознакомить преподавательский состав с этим, для всех нас наиважнейшим документом? — На последних словах голос Советника стал наливаться угрозой.
— О нет, нет, — поспешил я заверить его, — руководство удосужилось ознакомить, только я, к сожалению, пока еще не нашел времени серьезным образом изучить этот документ. Не хочется, знаете ли, подходить поверхностно…
— Э-э, — досадливо поморщился Советник, — перестаньте, Кимон. Я понимаю, высоким положением брата легко прикрывать свое интеллигентское фрондерство, но время теперь военное, и о каждом судят по степени его преданности государству. Вы меня понимаете?
— Вполне, — чуть помедлив, ответил я. — Но я хотел бы, чтобы вы перешли к сути вашего предложения.
— Статью. Пока статью. С небольшим экскурсом в историю. С вашим пониманием основных положений доктрины. С их толкованием в свете ваших идей.
Я невольно вздрогнул.
— Каких идей, господин Советник?
Вместо ответа Советник выложил на стол экземпляр сборника «Лекции по социальной философии», напечатанного в типографии Университета перед самой войной. Я с опаской посмотрел на собственную книжку. Что бы там ни декларировалось в этой их доктрине, вряд ли ее положения можно увязать с моими рассуждениями о слиянии двух космосов — социального и собственно космоса, в значении вселенной…
— Вам известно имя профессора Витгофа? — спросил Советник, сделав почти театральную паузу.
— М… да, пожалуй, — пробормотал я рассеянно.
— Экспериментальная психология. Вы, должно быть, слышали?
Теперь я действительно вспомнил.
— Да, конечно, но я не вижу связи с темой нашей…
— Находить связи между различными, казалось бы, далекими для неискушенного ума идеями в науке — моя прямая обязанность, — самодовольно заявил Советник.
— Любопытно, какие точки соприкосновения вы находите между моими работами и работами Витгофа?
Вопрос был явно провокационным, и я не ожидал, что получу ответ. Нехорошее чувство всколыхнулось во мне при упоминании профессора Витгофа. «Подгруппы населения, для которых основным источником информации являются малокомпетентные органы массовой печати, весьма восприимчивы к сведениям, носящим характер мистификации… — вспомнил я отрывок из собственной лекции. — И если использовать методику Витгофа в сочетании с направленной дезинформацией, то становится возможным манипулирование массовым сознанием».
— Я вижу, вы и сами догадываетесь. — Советник даже привстал, придвинув свое лицо к моему так близко, что в глазах его я увидел крохотное отражение собственной, искаженной гримасой испуга физиономии.
— Это немыслимо, — выдохнул я.
— Отчего же? Вам ли не знать, каким мусором забиты мозги ваших соотечественников. Обломки старой идеологии, отрыжки буржуазной морали, дикая помесь новозаветных идеалов с оккультными бреднями. Это же Вавилон, который должен быть разрушен!
— Карфаген, — машинально поправил его я.
— Что?
— Карфаген должен быть разрушен. Эссо делендум…
— Вот именно! Необходимо вымести весь этот хлам и заменить его новой, передовой идеологией.
— А как же быть с разнообразием?
— С разнообразием чего?
— Мнений, воззрений, верований, наконец. Всего того, что движет культуру и цивилизацию. Вы что, хотите получить общество оболваненных идиотов, жующих жвачку вашей новой идеологии?
— Нет… Зачем же… Вы все превратно поняли, — вкрадчиво сказал Советник и вдруг, откинувшись на спинку кресла и сложив руки на округлом брюшке, изложил свое представление об идеальном общественном устройстве:
— Разделим общество на группы разной степени информированности. Например, на три. В первую группу будут входить люди с высокой ответственностью, знающие все, что происходит в доверенных им сферах общественного, политического и экономического планирования. Во вторую — люди с ответственностью поменьше, управляющие конкретными отраслями. И, разумеется, в третью — основная масса работников, хорошо знающих свое, и только свое, дело. Кроме вертикального деления будет необходимо провести деление горизонтальное, по профессиональной принадлежности, по степени одаренности, по уровню репродуктивных возможностей…
— Постойте, — остановил его я, — но это же…
— Что, узнаете?
— Но у меня это лишь умозрительная модель, как один из возможных вариантов социокосмического организма. Вариант «Муравейник» — самая низшая ступень.
— Простите, господин философ, но прочие ваши модели всего лишь утопии. Причем опасные утопии. От них за три версты разит большевизмом, — грозно прорычал, не снимая, впрочем, маски благодушия, округлый чиновник.
Я понимал, что спорить бесполезно, но полемическая злость уже закипала во мне.
— Вы не сможете предотвратить естественную утечку информации.
— Сможем. Мы создадим такие барьеры, что каждый, кто попытается нарушить Закон о нераспространении сведений, будет воспринят как опасный лжец. А ложь мы объявим вне закона.
— Постойте, но как же вы собираетесь обойтись без тотальной дезинформации?
— А кто утверждал, что мы собираемся обойтись без дезинформации? Напротив, дезинформация, и именно тотальная, станет естественным барьером на пути к разглашению государственных, профессиональных, коммерческих, личных и прочих тайн.
— Вы запутаетесь в собственной лжи, потому что отличить правду от неправды станет практически невозможно.
— Не запутаемся. Вы — ученые, и вы, господин Кимон, лично — поможете нам в том, чтобы этот идеал общественного устройства смог осуществиться. — На круглом, мягком лице Советника сияло солнце вдохновения.
— Лично я, господин Советник, отказываюсь участвовать в этой затее.
Солнце в лице Советника померкло.
— Я так не думаю, господин Кимон. Вы теперь достаточно много знаете, чтобы отказаться. По сути, вы уже включены в группу подготовки к информационной перестройке массового сознания. Статья, которую я предложил вам написать, всего лишь пустяк. Небольшая проверка на благонадежность. Главная ваша задача — обрисовать концепцию. В конце концов, я не открыл вам ничего такого, чего не было бы в ваших лекциях или, по крайней мере, не вытекало из ваших идей.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
