Это был худощавый мужчина лет шестидесяти с лишним, нетвердость походки которого скрашивалась светившимся в глазах юмором и непринужденной осанкой. В глазах под припухшими веками горел яркий темный огонек. Вокруг них, а также на лбу залегли веселые морщинки, как будто у него вошло в привычку приподнимать одну бровь. Его волосы и подстриженная на военный образец бородка были, что называется, цвета соли с перцем, но усы под горбатым костистым носом все еще оставались смоляными. На нем были черная ермолка, сдвинутая на затылок, и турецкий халат поверх вечернего костюма. Он приближался к нам неверной походкой, благожелательный и тщедушный, кивая каждому и жестом воздетой кверху костлявой кисти призывая к тишине. Его английский был вполне сносным, хотя и чересчур правильным.
– Не тревожьтесь, друзья мои, – успокоил он. – Это ни в коем случае не ловушка, и я не Фламан. – Тут он издал короткий смешок. – Вовсе нет! Моя фамилия – д’Андрие. Все известное мне о сложившейся ситуации я почерпнул из письма, которым меня почтил сам мсье Фламан. Э-э… кто из вас сэр Джордж Рамсден?
Он посмотрел на Г. М., который являл собой наиболее впечатляющую фигуру в нашей компании, невзирая на прикрывавший лысину мокрый носовой платок. Г. М. все еще пребывал в хорошем расположении духа. Рамсден, чей воспаленный взгляд блуждал по холлу, почти виновато вздрогнул.
– Уф! – выдохнул он. – Это я. Извините меня, сэр, но, черт возьми, откуда такая осведомленность?
– Это письмо объяснит вам все. Вы не переведете его вслух?
Рамсден, зябко передернув плечами, взял листок почтовой бумаги, протянутый хозяином. При взгляде на листок рыжеватые брови сэра Джорджа поползли вверх под полями шляпы, с которых капала вода.
– Знаете, видал я наглецов, но такой дьявольской наглости… Вы только послушайте!
Мсье!
Граф д’Андрие известен мне как страстный любитель охоты на диких животных. Если страсть эта все еще не угасла, могу предложить господину графу отличную забаву такого рода. Я предлагаю ему поохотиться на единорога.
Позвольте объяснить. Сегодня вечером я узнал, что на завтрашний вечерний рейс Марсель – Париж забронировано место для некоего сэра Джорджа Рамсдена, англичанина, чье доброе сердце я уважаю, но чьему интеллекту рукоплескать не спешу…
– Видите ли, это письмо, – довольно поспешно вставил хозяин, – было отправлено вчера вечером из Марселя.
– «Рукоплескать не спешу», – повторил Г. М. – Ага! Продолжайте, Рамсден. Что там еще?
А далее следовало вот что:
Меня интересует сэр Джордж и то, что он везет с собой. Поэтому я взял билет на тот же самолет.
Я долго выбирал подходящее место для вынужденной посадки и наконец остановился на уединенных окрестностях Вашего замечательного замка. В надлежащее время я приму меры для нее. Поскольку вокруг нет других домов, мы, вероятно, навестим Вас. Это даст мне время для работы, хотя, конечно, много времени мне никогда не требуется. Могу ли я попросить Вас приготовить легкое угощение для путешественников? К сожалению, даже я не могу точно сказать Вам, в какое время мы прибудем или сколько человек забронируют места в самолете. Но обильные холодные закуски были бы уместны, и мне вряд ли нужно оскорблять господина графа, уточнив, что я полагаюсь на его хороший вкус и надеюсь, что шампанское будет подано не слишком сладкое…
Рамсден издал звук, обычно являющийся следствием удара в живот.
– Что касается шампанского, – вмешался д’Андрие, поджав губы и серьезно склонив голову, – то у меня есть «Луи Родерер» урожая двадцать первого года. Я надеюсь, оно вас устроит?
– Прекрасно! – громко и одобрительно воскликнул толстый американец по фамилии Хейворд. Все повернулись к нему. Его широкое лицо с уютными складками вокруг рта покраснело. – Я только имел в виду, – начал оправдываться он, теребя дужку своих очков в черепаховой оправе, как будто хотел распрямить ее, – я только имел в виду… о, вы знаете, что я имел в виду! Фу-ты! Продолжайте, Рамсден.
Об одном, мсье, я глубоко сожалею. Среди пассажиров этого самолета, которые сами по себе, несомненно, достаточно тупы, вероятно, окажется такой очевидный тупица, что я не стал бы навязывать Вам его общество, если бы меня иногда не посещало желание его убить. Это плебей, называющий себя Гаске. Я не могу сообщить Вам, какую неуклюжую маскировку, скорее всего, изберет этот человек. Но Вы легко узнаете его, мсье, по отвратительно крупным ушам, злобным, близко посаженным глазкам и подвижному рту, а также по носу, который с двадцати шагов почти неотличим от помидора…
Молодой мужчина в дорожной кепке (еще один американец) хихикнул. Свой головой убор он снял, и, обернувшись на него, все узрели правильное лицо с хорошими чертами, выдававшими скорее избыток воображения, нежели острого ума. Светлые волосы были зачесаны на лоб, карие глаза излучали добродушие, как и широкий улыбчивый рот под приплюснутым носом, который он почесал, ничуть не смущенный общим вниманием. А вот спутница его выглядела встревоженной. По-видимому, письмо одновременно озадачило ее и сбило с толку. Насколько я мог судить, она не была ни американкой, ни англичанкой, ни француженкой. Немка или австрийка, подумалось мне. Вероятно, из Вены. Миниатюрная, с высокой грудью, прозрачной кожей и чисто венским гранатовым оттенком губ. Все это, в сочетании с яркой голубизной глаз и темными волосами, делало ее настоящей красавицей. В дорогу она надела голубой берет и кожаное пальто, которое теперь было распахнуто, открывая взгляду такое шикарное платье, что перепачканная грязью Эвелин, как я не преминул заметить, бросала на темноволосую особу завистливые взгляды. Когда блондин засмеялся, красотка шепнула ему что-то с очевидным упреком, похоже по-немецки.
– Хорошо, Эльза, – уступил он, расплываясь в улыбке. – Что тут скажешь… Но мне бы хотелось узнать, что ответил Гаске.
Обведенные морщинами глаза нашего хозяина сверкнули.
– И вы
