доступ к ним был ограничен для коренных народов и чернокожих, против которых белое общество вело кампанию террора.
К 1914 году даже в сельской Америке дети ходили в школу. До Первой мировой войны уровень образования повсеместно резко вырос, так как в передовых странах для детей стало нормой посещать хотя бы начальную школу. Да и в целом они стали учиться больше25.
В Соединенных Штатах грамотность и математическая подготовка стали приоритетом, а промышленники осознали, что высокое качество рабочей силы с лихвой компенсирует инвестиции в образование. Но это не было уникальным американским преимуществом – Великобритания и Германия тоже уделяли большое внимание образованию.
Америка действительно была исключительной, но разница заключалась не в принципе, а в степени. В итоге именно это сделало ее в двадцатом веке лидером технологического и промышленного развития. Она поражала воображение всего мира.
В начале века он смотрел на нее так же, как раньше на Голландию в семнадцатом веке и на Великобританию в девятнадцатом. Именно по Америке становились понятны очертания наступающего двадцатого века. Наблюдатели видели в ней качественно иную цивилизацию. Соединенные Штаты были свободны от груза прошлого, сковывавшего политику и угнетавшего народы Европы, и могли смело смотреть в будущее.
Уникальное американское преимущество значительно усиливалось тем, что процветание США продолжалось дольше, чем в других странах мира. В 1911 году в Китае произошла революция, в 1914 году Европа погрузилась в ад Первой мировой войны. В США развитие шло без перерыва – так называемый Позолоченный век[33] длился с 1865 года, когда замолчали пушки Гражданской войны, до начала Великой депрессии летом 1929 года.
Чтобы понять часть того восхищенного удивления, с которым мир смотрел на Америку, достаточно взглянуть на нее глазами мигранта Льва Давидовича Бронштейна.
Его родители, Давид и Анна, тоже были переселенцами: они перебрались из лесов на луга, по которым еще относительно недавно, по историческим меркам, бродили кочевники. Они жили на одних из самых богатых и при этом малозаселенных сельскохозяйственных землях в мире. От фермы Бронштейнов до ближайшей почты было пятнадцать миль.
Но это не роман «Маленький домик в прерии» (Little House on the Prairie) Лоры Инглз Уайлдер о заселении европейцами плодородных земель Америки. Дом Бронштейнов находился в украинской Яновке. Говорили они на русском и идиш, а не на английском. Когда Льва отправили в школу в ближайший крупный город, это был не Чикаго на озере Мичиган, а черноморская Одесса.
Там он стал коммунистом, которого боялась и за которым охотилась имперская власть. В 1917 году он вместе со второй женой и детьми оказался в Нью-Йорке. В отличие от большинства переселенцев из Старого света в Новый, он не хотел там находиться. Но его семья справилась, и позднее он писал:
«Мы сняли квартиру в одном из рабочих кварталов и взяли на выплату мебель. Квартира за 18 долларов в месяц была с неслыханными для европейских нравов удобствами: электричество, газовая плита, ванная, телефон, автоматическая подача продуктов наверх и такой же спуск сорного ящика вниз. Все это сразу подкупило наших мальчиков в пользу Нью-Йорка. В центре их жизни стал на некоторое время телефон. Этого воинственного инструмента у нас ни в Вене, ни в Париже не было».
Вся семья, особенно дети, восхищались процветанием Соединенных Штатов и друзьями, которыми там удалось обзавестись.
Но Лев вернулся в Россию, где его ждали революция и борьба за власть. Подобно Санкт-Петербургу, который в двадцатом веке неоднократно менял свое название – сначала на Петроград, затем на Ленинград и, наконец, снова на Санкт-Петербург, – Лев изменил свою фамилию. Псевдоним он позаимствовал у одного из своих бывших царских тюремщиков: Лев Бронштейн стал Львом Троцким.
В США путь ему теперь был закрыт – он был опасным диверсантом, в планы которого входило свержение американского правительства. Он стал правой рукой Ленина и одним из организаторов победы большевиков в Гражданской войне в России. Но позднее проиграл Иосифу Сталину в борьбе за власть и был убит советскими агентами в 1940 году в Мексике.
Незадолго до гибели, уже в эмиграции, Троцкий вспоминал отъезд из Нью-Йорка: «Я уезжал в Европу с чувством человека, который только одним глазом заглянул внутрь кузницы, где будет выковываться судьба человечества»26. Он чувствовал, что оставляет будущее в прошлом.
Строилась утопия, думал Троцкий. Но не в Российской империи, куда он возвращался, а именно в США – они обещали стать мировым лидером и проводником на этом пути.
Эту «кузницу» разогревали волны технического прогресса. Их создавали в промышленных исследовательских лабораториях и корпорациях. Хотя изначально они сосредоточились в Америке, постепенно они распространились сперва на остальной «глобальный Север», а затем по всему миру. За один год в период с 1870 по 2010 год мир менялся больше, чем за пятьдесят лет до 1500 года, за двенадцать лет – с 1500 по 1770 год, за четыре года – с 1770 по 1870 год. Этот прогресс многое создал и многое разрушил. Рынок требовал эффективности, и те, кто работал по старым технологиям, теряли место. «Капитализм никогда не может стоять на месте… – писал экономист Йозеф Шумпетер в 1942 году. – Фундаментальный импульс, который приводит в движение и поддерживает капиталистический двигатель, исходит от новых потребительских товаров, методов производства или транспортировки, рынков, форм промышленной организации, которые создает капиталистическое предприятие <..> Индустриальная мутация <..> непрерывно революционизирует экономическую структуру изнутри и разрушает старую <..> Этот процесс созидательного разрушения – основа капитализма». Созидание приносит огромное богатство, разрушение навязывает бедность, а угроза порождает неуверенность и тревогу. Кто-то должен был управлять этим процессом, сдерживать восстания против «разрушительной» части, чтобы будущее технологических возможностей стало реальным.
После 2006 года темпы экономического роста в США резко снизились. В 2010 году, в котором заканчивается мой «долгий двадцатый век», это казалось временным явлением после Великой рецессии, начавшейся в 2008 году. Но с 2006 по 2016 год темпы роста реального ВВП на душу населения составили всего 0,6% в год – против 2,3% в 1996–2006 годах и 3,4% в 1945–1975 годах. Шокирующее падение. Огонь необыкновенной американской «кузницы» если и не погас, то быстро остывал.
3. Демократизация «глобального Севера»
Существует большая разница между экономикой и политэкономией. Вторая изучает методы, с помощью которых люди коллективно устанавливают правила ведения экономической деятельности. Это касается и принятия решений о механизмах управления и институтах. Чтобы лучше понять, как работает политэкономия, обратимся к истории формирования федерального правительства Соединенных Штатов.
Джеймс Мэдисон[34] никогда не был в восторге от демократии. В 1787 году он писал: «<..> демократии всегда являли собой зрелище смут и раздоров, всегда оказывались неспособными обеспечить личную безопасность
