исторических источников понятиях, например в понятии «правеж», означавшем взыскание с ответчика в пользу истца (в древнерусских судах неплатежеспособный ответчик подвергался регулярным телесным наказаниям – это было одной из разновидностей «правежа»). Критическое отношение к юридической правде сохранилось в пословицах и устойчивых выражениях:
Была правда у Петра и Павла (о месте пыток);
Подноготная правда (также указывает на одну из пыток);
Сидорова правда да Шемякин суд (поговорка про несправедливый и корыстный суд) и т. д.
Как мы можем видеть сегодня, широко распространенное горько-ироническое отношение к юридическому пониманию правды нисколько не помешало русскому народу повернуть слово «правда» в то русло, которое представлялось ему высоким, святым и достойным религиозного почитания[15], тогда как старое древнерусское понимание правды как права ушло из реально бытующего языка. Не в последнюю очередь опорой в этом явилось Священное Писание и обличение Христом законников и фарисеев, которые, безусловно, также были носителями аналога идеи «правового государства» применительно к своей эпохе. В итоге в основе своей правда в русской ментальности – это не правовые отношения, но внутреннее «правосознание» человека, совесть, жизнь по-божески. Даже понятие «справедливость», которое, как выше уже отмечалось, по смыслу очень близко «правосудию», не воспринимается народным сознанием как функция и миссия суда и юристов – оно остается таковым скорее в теоретической плоскости. Вековую жажду справедливости невозможно погасить через копирование западных институтов, через государство суда, государство адвокатов, государство чиновников-крючкотворов. Правда не дает себя обмануть.
Русские категории «правда» и «справедливость», если рассматривать их в политическом плане, вызывают на память один из важнейших институтов Древнего Рима. Мы как «Третий Рим» должны иногда смотреть и туда. Имеется в виду институт народных трибунов, который воплощал не что иное, как принципы социальной справедливости. Трибуны не были похожи на современных правозащитников, они защищали тех, кого обижали, накладывали вето на все законы, на все решения, которые могли кого-то несправедливо ущемить. И поэтому двери народного трибуна всегда были открыты, даже ночью к нему мог прийти любой гражданин и попытаться остановить несправедливость. Любопытно, что император Август в тот момент, когда он стал, собственно, императором, то есть когда родилась де-факто Римская империя, оставил за собой всего две магистратуры, два полномочия – консула, то есть высшей военной власти, и народного трибуна. Таким образом, он взял два ключевых звена – военную мощь и силу справедливости – и потянул за них, став в результате родоначальником империи.
В свое время в коллективном труде «Русская доктрина», созданном в 2005 году, мы развернули целое учение о социальной правде как ключевой цивилизационной ценности России. Здесь не стоит дословно повторять сказанное тогда – однако категория «социальной правды», по убеждению автора данной статьи, является неустранимым фундаментальным началом русской ментальности, и мы никуда от этого не уйдем[16].
Русский народ, несмотря на все перипетии нашей истории, показал, что он является мировым народом и для него понятие социальной правды не внутренне домашнее понятие, оно распространяется на весь мир. Правда воспринимается нами не как частное мнение и не как произвол господина, а как скрепа между разными людьми, как общее достояние.
Одно из наиболее убедительных доказательств этому содержится в разработках современных лингвистов, посвященных так называемым «языковым скриптам». Согласно этим исследованиям, существует языковой скрипт, который характерен именно для русского языка и который отражает его порождающую модель. Звучит он следующим образом: «Плохо, если люди хотят, чтобы другие думали о неправде, что это правда»[17]. Казалось бы, банальная мысль! Однако в других языковых картинах мира она не является скриптом, то есть доминирующим ключом к тому, как строится речь. В частности, когда англичанин говорят «Right», он имеет в виду не то, что вы говорите правильные вещи, он имеет в виду: «да, я понял, что вы хотите сказать». А русский человек, если он говорит «да, правда», он подтверждает – «да, действительно, – вы говорите то, что соответствует действительности, и то, что думаю я».
Для русской ментальности «правда» соединяет людей, это своеобразный аналог соборности. Правда – это та глубина мирового смысла и добра, соприкасаясь с которой, человек, несмотря на все различия с другими людьми, несмотря на всю разноголосицу личных мнений, сознает свое единство с ними. Такое завышенное требование к правде означает и способность и готовность прислушиваться к «иной правде». В этом раскрывается глубокая человечность русской культуры. Поэтому в правде заключается огромный интеграционный потенциал и в мировом, а не только в национальном формате.
И в то же время наш народ никогда не испытывал иллюзий по этому поводу, об этом свидетельствуют постоянные рефрены в нашем фольклоре: «Без правды жить легче, да помирать тяжело» или «Кривда правду переспорила». Нет особых иллюзий, что будет торжество правды на земле, и в то же время есть мечта, мечта о «государстве правды», мечта о воплощении правды и, конечно же, надежда на правду Царства Небесного.
И в этом смысле извечным вызовом для нашего народа является господство кривды, когда кривда царствует на земле. Кривда – это не ложь, кривда – это полуправда, это определенная смесь правды и лжи, которая позволяет искривлять прямые пути и строить несправедливый миропорядок.
Этимологически правда восходит к тем же корням, что и слово «прямой». Если на наших знаменах будут написаны слова правды – как правды Божией, так и человеческой правды, – это позволит нашему народу распрямиться. Потому что от ощущения вопиющей социальной несправедливости, от ощущения того, что Божественная правда находится очень далеко отсюда, что ей мешают проецироваться в нашу жизнь, – мы живем в согбенном состоянии и чувствуем себя организмом, неестественно скрученным, связанным и скованным, в котором все процессы происходят неправильно.
Главная беда современной России не в «правовом нигилизме» ее народа, как долгое время пытались обвинять его либералы, а в попытках сверху подменить чувство правды и социальной справедливости казенно-лицемерными и отвлеченно-интеллигентскими догмами правового государства, равенства всех перед законом и предоставления равных возможностей для «свободной состязательности» в суде. Эта подмена не могла не восприниматься народом как насмешка и издевательство со стороны юридического сообщества и либеральных властей. Суть нашей справедливости состоит в другом: преступник, обидчик должен быть наказан, – а значит, справедливость вовсе не в том, что он получает равные права со своей жертвой. Адвоката, может быть, и надо предоставлять всем. Но нельзя подменять правду сути дела внешней правильностью в организации правовой процедуры.
И.А. Ильин верно отмечал, что ключом к русскому правосознанию является справедливость. Это значит, что не право оформляет сознание справедливости, но, напротив, чувство справедливости в России оказывается необходимой питательной средой
