— О? — произнесла она еле слышно.
— По существу… — Его улыбка сделалась еще шире. — По существу, я даже осмелюсь это утверждать, вы никогда этого прежде не делали. — Он усмехнулся. — И я также узнал, что вы думаете обо мне. — Улыбка исчезла с его лица. — Уверяю вас, мэм, я не принадлежу к тому типу мужчин, которые заставляют женщину расплачиваться своим телом за… за что бы то ни было. Я человек разумный, и вы можете говорить со мной обо всем, не опасаясь, что я потребую от вас чего-то недостойного.
‘Ринг замолчал, глядя на нее с таким выражением, будто ожидал, что она тут же бросится благодарить его за столь благородный поступок.
— Разумный человек? — прошептала Мэдди. — Вы, капитан Монтгомери, самый неразумный из всех людей, которых я когда-либо встречала. Да любой мул и тот более разумен, чем вы. Во всяком случае, мула можно вразумить, стукнув хорошенько по голове, но я очень сомневаюсь, что на вас и это подействует.
— Послушайте…
— Нет, это вы послушайте! — Может, она и уступала ему в силе, но мощи ее голоса мог позавидовать любой. — С того самого дня, как я вас встретила, вы только тем и занимались, что оскорбляли меня.
— Я никогда бы не мог оскорбить леди.
— Вы назвали меня странствующей певицей. Вы говорили мне, что я должна, по-вашему, делать. Неужели вы не понимаете, что у вас на меня нет никаких прав?
— Мой приказ…
— Какое мне дело до вашего приказа! Вы в армии, не я. Я пыталась объяснить вам, что не нуждаюсь в вас, что не желаю вас видеть, и вот вы снова здесь, а это… — Она запахнула жакет. — Это! Вы оскорбляете меня, выставляете на посмешище, доводите до того, что я вынуждена играть перед вами роль шлюхи и… — Мэдди гордо вскинула голову. — К вашему сведению, капитан, я разоблачалась перед многими мужчинами, перед сотнями мужчин. Французами, итальянцами, русскими. И ни один из них никогда не позволил себе назвать меня странствующей певицей!
— Я совсем не хотел…
— Ну конечно, вы не хотели! — воскликнула она. — Вы просто делали то, что вам поручили. Навязывая при этом другому свою волю, не так ли?
Внезапно силы оставили ее. Мэдди почувствовала головокружение, и колени ее подогнулись. Она достигла предела своих возможностей. С того самого дня, как, войдя в дом тетки, она услышала о Лорел, у нее не было ни минуты отдыха. С того дня ее жизнь, жизнь, наполненная музыкой, хорошей едой и смехом, исчезла, и на смену ей пришли страх, жесткая постель, грязь и незнакомцы. Импресарио покинул Мэдди и сейчас был где-то в Англии. Все люди, которые знали ее, которые знали, как она поет, и любили ее слушать, были сейчас на другом краю земли.
Она приложила ладонь ко лбу и пошатнулась, но не упала, так как капитан подхватил ее, взял на руки и отнес на койку. Затем он подошел к стоявшему в углу ведру с водой, смочил в нем полотенце, выжал и, присев на койку, положил Мэдди на лоб.
— Не трогайте меня, — прошептала она.
— Тс-с. У вас ничего серьезного, во всяком случае, ничего такого, что нельзя было бы излечить с помощью небольшого отдыха и еды.
— Отдых и еда, — пробормотала она. Никакая еда на свете не могла помочь ей спасти Лорел.
— Итак, мисс Ла Рейна, лежите спокойно и отдыхайте. У меня есть что вам сказать, и сейчас я это скажу. Прежде всего, вы правы в отношении того, что мне приказали вас сопровождать, и я всегда был полон решимости этот приказ выполнить. Лежите спокойно. — Слова прозвучали как команда, но тон, каким они были произнесены, был спокойным и не вызвал в ней привычного раздражения. Мэдди снова закрыла глаза, и он поправил у нее на лбу полотенце, слегка коснувшись при этом волос на виске. — Вначале я просто хотел заставить вас уехать, вернуться на Восток, где, как я полагал, было ваше настоящее место.
Она хотела сказать ему, что у нее нет другого выбора, как только остаться на золотых приисках, но промолчала. Чем меньше он будет знать, тем лучше.
Монтгомери коснулся другого ее виска, затем очень осторожно положил обе свои руки ей на голову и легкими круговыми движениями больших пальцев начал массировать виски.
— Где вы этому научились? — спросила Мэдди шепотом.
— Одна из моих сестер страдала сильными головными болями. Я пытался их снимать таким образом.
Она почувствовала, как у нее спадает напряжение в плечах и спине.
— Сколько у вас сестер?
— Две.
Мэдди улыбнулась.
— У меня тоже две сестры. Джемма на год старше меня, а Лорел… — она вздохнула, — …а Лорел только двенадцать.
— Какое совпадение, — теперь его большие руки массировали ей затылок. — Моей младшей сестре четырнадцать.
— Любимица семьи?
— Вы даже представить себе не можете. С семью старшими братьями просто удивительно, как она еще не стала настоящим чудовищем.
— Но ведь не стала?
— Не в моих глазах, — тихо ответил он.
— Вот и Лорел тоже. У нее всегда на лице улыбка. Малышкой она ходила за мной по пятам, и ей очень нравилось слушать, как я пою.
— Она сейчас в Ланконии?
Поначалу Мэдди не могла сообразить, кем или чем была Ланкония, потом открыла глаза и ровным голосом произнесла:
— Да, она сейчас дома, во дворце. И прекрасное мгновение кончилось.
— Благодарю вас за… за компресс, капитан Монтгомери, но сейчас, если не возражаете, не могли бы вы прислать ко мне Эдит?
— Да, конечно, — ответил он, но вдруг его устремленный на нее взгляд стал пристальным. — Что произошло с брошью, которая была сегодня на вас?
Мэдди протянула руку к горлу.
— Я… я потеряла ее, когда спешила вверх по склону.
— И даже не остановились, чтобы попытаться ее найти? Странно. Она отвернулась.
— Эта брошь принадлежала еще моей бабушке, — тихо проговорила она и тут же вновь повернулась к нему. — Не могли бы вы меня оставить? Выйти из палатки и уехать! Возвратиться к себе в форт и оставить меня наконец в покое.
Эта ее внезапная вспышка раздражения, похоже, ничуть его не тронула.
— Я увижусь с вами утром, мэм, — проговорил капитан самым любезным тоном и вышел.
На улице он сразу же наткнулся на Фрэнка с Сэмом и Эдит, которые, вне всякого сомнения, беззастенчиво подслушивали, но он едва удостоил их взглядом, спеша поскорее выбрать место для ночлега. Вскоре он уже лежал подле Тоби на небольшой возвышенности неподалеку от кареты, откуда ему была бы сразу видна малейшая опасность. Тоби поймал в силки зайца и подвесил его жариться над разложенным ‘Рингом костром. Покончив с этим, он настоял на том, чтобы осмотреть раны молодого человека. ‘Ринг снял рубашку, и Тоби принялся, не особенно церемонясь, обрабатывать три или четыре укуса у него на груди и руке.
— Еще та штучка, а? — проговорил старик.
