Промоутер говорит что-то, но слов я не слышу. Снова резкая боль внизу живота заставляет согнуться, под ладонью, которой я обхватываю его, привычно упругий живот кажется твердым, каменным почти. Боль так оглушительно-неожиданна, что я на мгновение глохну.
Схватки, доходит до меня. Людка рассказывала, что их ни с чем не перепутать, так и есть. И от этого я пугаюсь ещё сильнее. А что, если роды начнутся прямо сейчас, посреди торгового центра, рядом с этим человеком в гигантском мохнатом сердце, что тычет мне в лицо листовку? И никто мне не поможет?
Больше всего на свете я боюсь потерять ребенка, а он затих, не шевелится, ему тоже страшно.
— Все хорошо будет, малыш, все хорошо.
Только я своим словам не верю. От мысли, что я сегодня могу потерять двух важных людей разом, начинает тошнить.
Я нахожу в себе силы двигаться дальше. Нужно идти, я делаю шаг за шагом, ногам сыро в промокших от вод сапогах.
Вижу стрелку, указывающую выход на парковку. Теперь, когда цель намечена, дышать немного проще.
— Нам не туда, — чужая рука хватает меня за запястье, я резко вскидываю голову, заслышав знакомый до боли голос.
На меня смотрит Чабашев, и в его нахмуренном лице нет ничего доброго.
— Это вы, — говорю, вкладывая в свои слова сразу несколько смыслов.
Это он напал на Имрана, иначе, чтобы он тут делал, Чабашев? Его дом за сотни километров от нашего города, и ни одной причины, по которой он мог бы тут стоять, со мной рядом, я не видела.
Дернула руку, но он не пустил, ещё сильнее схватил. Не больно, но цепко.
— Я закричу, — предупредила его, ощущая липкий ужас от своей беспомощности. Нельзя с ним никуда идти, мне в больницу нужно, нужно узнать, что с Имраном, — пустите!
— Здесь сейчас не безопасно, — покачал он головой, — Иванова, не тупи.
— Тогда отпустите меня, — пересохшими от волнения губами, попросила я. Новый приступ боли снова застал врасплох, я охнула громко, пережидая схватку.
— Что с тобой? — Чабашев нахмурился, вглядываясь в мое лицо.
— Кажется, я рожаю…
Он выругался, перехватил мою руку удобнее, и потащил настойчиво к выходу:
— Я ни хрена не знаю, как принимать роды, зато понимаю, что здесь может быть опасно. Это ведь Шерхана ребенок?
Я кивнула. Сопротивляться не было сил, я сосредоточилась на том, чтобы просто переставлять ноги. Каждый шаг давался с трудом, ноги стали тяжёлыми, неподъемными. А Давид слишком спешил, я не могла двигаться в таком же ритме, дыхания не хватало, сил не хватало. Мы оказались на улице, я даже не поняла, каким выходом мы воспользовались. Просто шла за ним, как покорная овца на заклание. Холодный ветер тут же забрался под одежду, прошелся по мокрым ногам. Я чувствовала, что из меня все ещё струится потихоньку горячая вода, почти сразу же остывая, чавкая в моих сапожках.
— Не бойся, — повторил Чабаш, и глянул на меня так, словно я очередная бомба, которая сейчас взорвется.
Я не верила ему, но разве у меня был выбор? В прошлый раз он ни сделал мне ничего плохого, взаперти только держал. В этот раз в клетку мне нельзя.
Впереди стоял большой черный джип, не тот, в котором мы ехали в нашу с ним прошлую встречу. Но такой же огромный.
— Садись, — Чабашев распахнул заднюю дверь, — только быстрее.
Сделать это было не так просто, как сказать, и уж тем более — быстрее. Джип высокий, ноги поднимать тяжело, забраться, чтобы не задеть живот, ещё сложнее. Чабашев помог, осторожно подхватив со спины. На сиденье я не села — легла, ощущая давление внизу живота. Ребенок почти не двигался, и я молилась, прося помощи у всевышнего и бабушки. "Только не забирай его себе, пожалуйста, — попросила ее, — нельзя. Я без него не смогу, я умру прямо сразу".
— Зачем вы здесь? — Чабашев сидел на переднем сидении, рядом с водителем. Скосился на меня, раздумывая, что сказать.
— Мне нужен твой мужчина.
— Значит, вы знали…
— Что ты — не Иванова? — кивнул он, — догадывался. А потом вспомнил, где я видел тебя раньше.
Я понятия не имела, где меня видел Чабашев до нашей встречи. В его городе раньше я никогда не бывала.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
— Я не знаю, где Шерхан, жив ли он, — покачала головой, — отпустите меня, я ничем вам не могу помочь.
— Да что ты заладила, отпустите да отпустите, — он даже разозлился как будто, — сама же сказала, рожаешь. На улице хочешь родить? Остановить машину?
На улице рожать я не хотела. Я вообще не хотела сейчас рожать, я хотела ходить по торговому центру вместе с Шерханом. Ощущать его горячую ладонь на собственном животе, выбирать одежду себе и ребенку. Волноваться, когда он смотрел на меня, быть обиженной на него за прошлые поступки и учиться прощать. Прощать — это самое сложное.
А вместо этого я ехала в чужой машине и не знала, выжил ли Имран или нет. И что будет с его ребенком — тоже не знала. Слезы снова покатились по лицу горохом. Имрану нужна была помощь, и младенцу в моем животе. Я не могла выбирать между ними двумя, это было неправильно, но каждая мать пойдет за своим ребенком до конца.
— Не реви, — попытался успокоить Чабашев. — Терпеть не могу ревущих баб, а тебя даже не я брюхатил.
Я сжала зубы, стесняясь кричать от боли. Думала о том, что наверняка испачкаю его сидения. Столько мыслей непутевых в голове, сосредоточиться на одной сложно.
— А вам-то это зачем?
— Считай, покупаю индульгенцию за свои грехи, — хмыкнул он, и на меня внимательно посмотрел. Я видела его сквозь слезы, размыто, — я же не зверь какой-то, чтобы рожающую бабу бросить одну. Ты-то ведь даже за кошками вернулась, да?
— Шерхан… Я попросила.
— Придурок влюбленный, — покачал Чабашев головой. — Не бойся, не умрет. Он с того света не раз возвращался, выживет твой Шерхан. Если уж твой отец его убить не смог…
— Что?! — мне показалось, что я ослышалась, что Чабашев перепутал все на свете. Это же Имран родителей моих убил… Я даже не думала никогда, что он тоже мог пострадать, не рассматривала ситуацию с другой стороны. А потом след от пули на груди вспомнила, так четко, точно видела сейчас Имрана перед собой.
Давид не ответил ничего, мы уже въезжали во двор больничного здания, возле входа рядком стояли жёлтые автомобили "скорой помощи". Мне так больно и страшно было, что я даже обрадоваться не смогла тому, что он в больницу меня привез
Хлопнула дверь, Чабашев вышел, а ещё через несколько мучительно длинных минут, за время которых была ещё одна болезненная схватка, внёс меня на руках в роддом.
— Документы? — женщина в белом медсестринском халате смотрела сурово, — сколько недель?
Документов не было, я беспомощно смотрела на нее и пыталась найти ответ, почему я приехала в грязной шубе, рваных колготках, без паспорта и телефона.
— Оформляйте так, потом все довезем, — одним движением Чабашев выудил портмоне, вытащил несколько купюр и протянул медсестре. Та спорить не стала. А мне было неудобно, что Чабашев за меня платит. Как за товар.
Меня увели, а я так и не успела ничего переспросить у Давида, сейчас все это отошло на второй план.
Самым важным было и оставалось жизнь моего ребенка. Мне помогли переодеться, выдали ночнушку с огромным вырезом спереди, короткую, едва прикрывающую попу. Снять мокрые, грязные вещи было почти приятно, если бы не боль и страх.
Я легла на кушетку, куда указала медсестра. Она была уже другой, не та, что принимала меня. Молодая, мне казалось, мы ровесницы почти. И смотрела она добрее.
— Сейчас сделаем УЗИ, — предупредила меня.
Я кивнула, лежать на спине было больно, когда схватывало. Пришла врач, намазала холодным гелем живот. Она смотрела в монитор молча, только датчиком водила по животу. Мне казалось, что он стал за это время ещё меньше, и я бесконечно трогала свой живот, боясь, что он скоро сдуется окончательно, как дырявый воздушный шарик, и станет совсем плоским, не оставив места младенцу.
— Как мой ребёнок? Живой?
