Кажется, словно так, как в Италии, уже не будет, и меня это действительно задевает. Я стою одна посреди сияющего зала в красивом платье, с бокалом шампанского в руке, и чувствую себя ужасно.
Через час мы приезжаем в его дом, он показывает мне нашу комнату, где я ложусь спать, а он пропадает в своем кабинете.
Так проходит неделя. Он возвращается поздно ночью, когда я уже сплю, уходит рано утром, оставляя влажный поцелуй на губах и едва уловимый аромат его парфюма. Я пытаюсь оправдать это работой, но получается слабо. Нервозность сжирает меня изнутри.
Терпение заканчивается в пятницу вечером, когда я ждала его несколько часов в красивом нижнем белье и приготовленным ужином, а он вернулся лишь ближе к ночи, когда я уже успела уснуть в кресле. Зайдя в комнату, он виновато смотрит на меня, резко проснувшуюся от шума, сбрасывает пиджак и направляется к бару.
— Марк, — начинаю неуверенно, и он замирает со стаканом в руке. — Нам нужно поговорить.
Медленно оборачивается. В его глазах нет ничего, кроме усталости.
— Лика, я очень устал. Давай завтра.
— Нет, сейчас, — я встаю, подходя ближе. Сердце колотится так, что кажется, вот-вот выпрыгнет. — Потому что уставшим ты выглядишь каждый день. Что происходит между нами? Что происходит на работе? — мои ладони обнимает его щетинистые щеки, я поднимаюсь на носочки и осторожно касаюсь его губ.
Но он не углубляет поцелуй. Лишь чмокает меня в ответ, а потом отстраняет, чтобы в этот же момент просто обнять.
Обычно его было не остановить после одного поцелуя. Теперь я понимаю, что между нами точно всё изменилось.
— Ничего не изменилось. Просто много работы, завалы после отпуска. Ты же знаешь.
— Я знаю, но ты избегаешь меня, — срывается с губ. — Ты не смотришь на меня, не прикасаешься…
Он отстраняется и смотрит на меня долго, тяжело, словно принимая какое-то решение. А потом берет мое лицо в свои ладони, и его большие пальцы нежно поглаживают мои щеки.
— Ты все делаешь так, — его голос снова становится тем самым, хриплым, от которого подкашиваются ноги. — Но неделя правда сложная. Все хорошо, слышишь?
Он снова притягивает меня к себе, крепко обнимая, утыкаясь носом в мои волосы и целуя лоб, а я стою, вдыхая его запах, и так отчаянно хочу ему верить.
— Все хорошо, — повторяет он, словно мантру.
— Не верю, — хнычу в его рубашку, словно маленькая.
— Завтра мы поедем к моим родителям. Я хочу познакомить тебя со своей семьей, — шепчет мне на ухо, а потом резко поднимает на руки и несет в спальню…
29
Особняк родителей Марка подавляет своим холодным величием. Темный кирпич, высокие стрельчатые окна, идеальный, но безжизненный газон, на котором нет ни единого цветка. Нас встречают его родители: высокий, седовласый мужчина с цепким, оценивающим взглядом, по которому сразу видно, что он его отец, и идеально ухоженная женщина с туго стянутыми в пучок волосами и холодным блеском в глазах.
— Марк, наконец-то, — голос его матери звенит от плохо скрываемого раздражения. — Мы уже заждались. А это, я так понимаю, и есть… твоя жена?
Ее взгляд скользит по мне с ног до головы, оценивая мое простое белое платье и классические лодочки, и я чувствую себя вещью на аукционе. Марк напрягается, его рука на моей талии сжимается сильнее.
— Мама, отец, это Анжелика, — его тон становится стальным. — Моя жена.
— Анастасия Семеновна, — произносит женщина, отворачиваюсь от меня и проходя в дом.
А его отец даже не считает меня достойной своего представления и следует за своей супругой.
— Все хорошо, — Марк целует мою макушку. — Они привыкнут.
— Как зовут твоего отца?
— Александр Александрович, довольно легко запомнить, — усмехается он, подталкивая меня вперед.
Мы проходим в огромную гостиную, где все кричит о деньгах и статусе, но нет ни капли уюта. Разговор не клеится. Его родители задают формальные вопросы, я отвечаю односложно, чувствуя себя словно под перекрестным допросом. Марк пытается разрядить обстановку, но напряжение настолько нарасло, что его можно разрезать ножом.
Все обрывается, когда у Марка звонит телефон.
— Простите, это срочно, — бросает он, виновато глядя на меня. — Я на пару минут.
Он выходит, и я остаюсь одна в логове этих хищников.
— Итак, Анжелика, — начинает его отец, откинувшись на спинку кресла и сцепив пальцы в замок. — Расскажите нам, чем же вы так очаровали нашего сына, что он забыл о своих обязанностях?
— Я не совсем понимаю ваш вопрос, — голос звучит ровно, хотя сердце колотится о ребра, как птица в клетке.
— Не нужно строить из себя наивную девочку, когда таковой не являешься. Знаю таких, — вступает мать, кривя тонкие губы в презрительной усмешке. — Мы прекрасно осознаем, что ваш брак — это фикция. Вопрос в другом — даже этой фикции быть не должно было. Так сколько вы хотите за то, чтобы исчезнуть из его жизни?
Воздух в легких заканчивается. Оскорбление бьет наотмашь, но я держусь. Расправляю плечи и смотрю им прямо в глаза.
— Боюсь, вы обращаетесь не по адресу. Финансовые вопросы вам стоит обсуждать с вашим сыном. Что же касается меня, то оплату за наш брак я принимаю совсем другим. А чем именно — прописано в нашем договоре и скреплено грифом конфиденциально. Но ведь Марк, наверняка, рассказал бы, если счел нужным, об этом своим родителям.
Гордость не позволяет мне показать, как больно ранят их слова, и я делаю так, как делала всегда, когда меня обижают. Показываю зубы, даже если не хочу этого делать. А потом желаем…
— Невоспитанная дрянь, — выплевывает оскорбление его мать.
— Не опускайтесь до оскорблений, пока я ещё испытываю к вам уважение. Это всего лишь на год, — ломаю в себе дикое желание опровергнуть все то, о чем говорю, но ведь эта правда… И другую мне не обещали.
Год? — его отец начинает смеяться неприятным, лающим смехом. — Ты и правда так наивна? Ты думаешь, он останется с тобой на год? Ц, — цыкает он, — Марк разведется с тобой гораздо раньше. Ты была лишь инструментом, мимолетной прихотью. Он должен был жениться на другой, но они поссорились, он вспылил, и в этом ревнивом порыве, чтобы досадить ей, схватил первую попавшуюся — тебя.
Каждое его слово, словно яд, который медленно проникает в кровь. Меня изнутри разрывает, когда я вспоминаю наш с ним разговор, его внезапное предложение… Что, если он соврал мне про фиктивную невесту, которая оказалась беременной, что если… Италия, его нежность, его признания — все это было игрой? Ревнивым порывом отвлечься? Поэтому теперь он так холоден. Она…
Внутри все рушится, превращаясь в пепел, но я заставляю себя держаться так, чтобы на лице не дрогнул ни один мускул.
— Меня это не заботит, — произношу ледяным тоном, поднимаясь с кресла. — Как я уже сказала, это просто сделка. А теперь, если вы позволите, я подожду своего мужа на улице.
Я поворачиваюсь, чтобы уйти, чувствуя на спине их прожигающие взгляды.
— Ты еще будешь плакать горькими слезами! — бросает мне вслед его мать. — Вспомнишь мои слова, когда он выкинет влюбленную дуру из своего дома! А я вижу, что ты именно такая и есть!
Я не оборачиваюсь. С прямой спиной выхожу из этого холодного дома, и только оказавшись на улице, позволяю себе глубоко вдохнуть. Зерно сомнения, которое посеяли его родители, уже начинает прорастать, отравляя все мои внутренности.
Становится тяжело дышать, и трусит.
Марк возвращается через несколько минут, и его лицо снова напряжено. Он ничего не спрашивает, просто берет меня за руку и ведёт к машине, в которой мы снова едем молча, потому что Марк что-то смотрит на планшете.
А когда мы приезжаем домой, он, быстро поцеловав меня в лоб, проходит в свой кабинет, чтобы ответить на зазвонивший телефон.
— Мне нужно поработать, — бросает через плечо и скрывается за дверью.
Глухой стук закрывающейся двери звучит как приговор.
Я остаюсь одна посреди огромного холла. Он снова ушел, снова закрылся, оставив меня наедине с роем сводящих с ума мыслей.
