Раньше я знала все о его делах, о каждом звонке, о каждой встрече. Он никогда ничего не скрывал, говорил по телефону прямо при мне.
Что же сейчас изменилось?
30
Лика
Время после визита к родителям Марка превратилось в тягучий, рваный ритм. Днем я чувствую его отчужденность, вижу стальной блеск в глазах и короткие, рубленые фразы, брошенные через плечо. Он постоянно пропадает в своем кабинете, и когда я в очередной раз не выдерживаю, и спрашиваю его о том, что в его жизни происходит, он извиняется и говорит, что были проблемы с пролонгацией какого-то важного договора.
Но несмотря на все это после разговоров о том, что мне его не хватает, ночью… ночью он начал всегда приходить ко мне.
Даже в те дни, когда безумно уставал и был эмоционально вымотан, просто ложился рядом, обнимал меня, зарываясь лицом в волосы. И этой призрачной, почти невесомой нежности мне хватало. Хватало, чтобы гасить в себе ядовитые зерна сомнений, посеянные его родителями. Они царапали изнутри, норовили прорасти уродливыми сорняками, но тепло его тела было спасительным бальзамом.
Каждый раз, когда его пальцы касались моей кожи, в голове вспыхивали их жестокие слова: «мимолетная прихоть», «первая попавшаяся», «выкинет влюбленную дуру».
Это сводило с ума.
Ровно до того момента, пока Марк не оказывался во мне — властно, глубоко, до дрожи, — каждым толчком доказывая обратное. В эти мгновения не было ничего, кроме нас, и реальность его родителей со всеми их угрозами отходила на второй план.
Я поняла, что влюбилась. Безвозвратно и отчаянно, как прыгают с обрыва в бушующее море. И от этого осознания становилось до ужаса страшно.
Страшно оказаться разбитой.
Наш привычный уклад меняется в утро, когда мы должны были поехать в Китай в командировку.
Марк выходит из душа, закутанный в белоснежное полотенце, и его лицо кажется чуть менее напряженным.
— Проблемы почти улажены, — бросает он, проводя рукой по влажным волосам. — Осталось поставить финальную подпись.
Я собираю чемодан, мысленно представляя, на сколько званых ужинов мне нужно будет пойти, чтобы взять нужные наряды, но стоит только подумать об ужине, как в этот момент желудок скручивает ледяным спазмом. Резкая, острая волна тошноты подкатывает к горлу, и я, зажав рот рукой, бросаюсь в ванную.
Меня выворачивает наизнанку так сильно, что перед глазами пляшут темные пятна. Тело сотрясает дрожь, а на лбу выступает холодный пот. Я даже не осознаю, в какой момент сильные руки собирают мои волосы у затылка, отводя их от лица.
Марк опускается на колени рядом со мной на кафельный пол.
— Лика? Ты отравилась? — в его голосе сквозит неподдельная тревога. Он молча ждет, пока приступ не отпускает, а потом протягивает мне стакан с водой.
— Наверное, вчерашние суши, — выдыхаю я, осушив стакан.
Он хмурится, внимательно вглядываясь в мое бледное лицо.
— Суши? Ты же заказывала в проверенном месте.
— Видимо, и у них бывают проколы, — пытаюсь отшутиться, но получается слабо.
— Ты точно в порядке? Может, вызвать врача?
Я думаю о том, что со мной творится ближайшие дни. Тело ломит, желудок болит, низ живота тянет.
Сердце начинает бешено колотиться от одного предположения, но я тут же его отметаю. Вопросы контрацепции мы с Марком обсудили сразу, как только начали проводить вместе ночи. Я послушно пила прописанные таблетки, и мы оба были уверены в защите. Мысль о чем-то другом кажется абсурдной, невозможной.
— Нет, не нужно, — мотаю головой, поднимаясь на ватных ногах. — Просто отравление. Пройдет, нам нужно собираться.
— Ни за что не возьму тебя в таком состоянии с собой, — говорит жестким тоном, не терпящим возражений. — Останешься дома отдыхать, ты совсем себя загрузила, — он целует меня в лоб, убирая мокрые от пота пряди с лица. — Не переживай, я найду те замену из помощников, тебе правда нужно хорошо отдыхать.
Мне так плохо, что сил спорить просто нет. Я лишь киваю, чувствуя, как внутри все сжимается от дурного предчувствия.
Марк уезжает на неделю.
И эта неделя превращается для меня в персональный ад. Тошнота не отпускает. Она преследует меня с утра до вечера, изматывая, лишая сил. Дом, который еще недавно казался уютным, становится чересчур огромным и пустым. Каждый его угол напоминает о Марке, и его отсутствие ощущается физически. Да, мы говорим по телефону, но женские голоса на фоне и невозможность его увидеть сводят с ума.
На пятый день я больше не выдерживаю. Иду по улице, кутаясь в пальто, и ноги сами несут меня к ярко-зеленой вывеске аптеки. Словно в тумане покупаю то, чего боюсь больше всего. Маленькая картонная коробочка в сумке жжет холодом.
Дома, заперевшись в ванной, я дрожащими руками вскрываю тест. Инструкция расплывается перед глазами. Сердце колотится о ребра с такой силой, что больно дышать. Три минуты ожидания кажутся вечностью. Я сижу на краю ванны, впиваясь ногтями в ладони и уставившись на белый пластиковый прямоугольник на раковине.
А потом я вижу их.
Две. Четкие. Ярко-розовые. Полоски.
Воздух заканчивается. В ушах звенит оглушительная тишина.
Нет… Мотаю головой, словно это какая-то ошибка, бракованный тест. Я же пила таблетки…
Тело трясет, пока я нахожу телефон и записываюсь в клинику. В государственных не было места, поэтому я еду в частную.
Миловидная девушка на ресепшене рассказывает мне о базовых действиях при осмотре, и через несколько минут я уже сижу в кабинете у пожилой женщины-врача с добрыми, уставшими глазами. Она задает вопросы, я отвечаю механически, не отрывая взгляда от ее рук, заполняющих мою карту.
Потом у меня берут кровь, осматривают и кладут на кушетку. Узи, ожидание, растянувшееся в бесконечность… а потом то, что навсегда меняет мою жизнь.
— Что ж, Анжелика, — говорит она наконец, откладывая ручку и внимательно глядя на меня поверх очков. — Могу вас поздравить. Вы беременны. Срок — около шести недель.
31
Мир сузился до четырех стен ванной комнаты, до холодного белого кафеля под ногами и запаха антисептика. Неделя после визита к врачу превратилась в один сплошной, мучительный день, где реальность измерялась не часами, а приступами тошноты.
Токсикоз… Какое мягкое, почти безобидное слово для этого состояния. Он не просто мучает, он высасывает жизнь, оставляя после себя лишь звенящую пустоту в голове и ноющую боль во всем теле.
Первые дни после диагноза я просто плакала. Тихо, беззвучно, лежа на кровати и уставившись в потолок. Слезы текли сами собой, смешиваясь с горечью, страхом и растерянностью. Я беременна. От мужчины, который стал для меня целой вселенной, но чья вселенная, как оказалось, вращается по своим, непонятным мне законам.
Разговоры с Марком по телефону были пыткой. Его не так давно, но безумно крепко ставший родным голос, звучал заботливо, но эта забота казалась поверхностной, дежурной.
— Лика? Как ты, сладкая? Голос какой-то грустный. Все в порядке? — спрашивает он во время нашего очередного вечернего созвона.
— Не очень. Все так же… — выдыхаю, прижимая ладонь к ноющему животу. — Видимо, отравление серьёзное, — решаю не говорить о такой новости по телефону, дезориентируя его в рабочей поездке.
— Нужно вызвать врача!
— Я вызывала, не переживай, лечение уже прохожу.
— Я так скучаю. Скоро вернусь и займусь тобой лично.
В такие моменты живот наливается сладостной тяжестью, и я даже верю, что все будет хорошо, пока не слышу в трубку раздавшийся на фоне у Марка тихий, мелодичный женский смех. Сердце пропускает удар, а потом болезненно сжимается.
— Кто это смеётся? — стараюсь, чтобы голос звучал ровно, безразлично.
На том конце провода на секунду повисает тишина.
— А, просто коллега. Мы на ужине, обсуждаем итоги конференции, — его тон становится чуть более напряженным.
— Кстати, кто в итоге поехал с тобой вместо меня?
