с ней в город. «Ну ты вообще стала скучная, – сказала она, – даже скучнее, чем раньше». (На тот момент Мать думала, что Карен не замужем, по-прежнему живет с родителями и у нее не все в порядке с головой; «Кто тут еще скучный», – говорила Мать.) Они нарядились в квартирке Матери; тогда она носила черное, распускала белоснежные волосы до самой талии и по любому поводу включала какую-нибудь грустную песню Элвиса. Прихватив бутылку рислинга, чтобы распить ее по дороге, они с Карен сели в автобус.
Вечер обернулся кошмаром. Они приехали в бар, расположенный довольно далеко от центра, – шаткие стулья, игровые автоматы, липкий пол, – где один из бывших любовников Карен работал барменом. Оба притворились, будто не ожидали увидеть друг друга, но Мать прекрасно поняла: они обо всем договорились заранее. Она была третьей лишней, и Карен позвала ее, чтобы не скучать, пока ее дружок работает. Они выпили водки с апельсиновым соком за счет заведения, и бармен подмигнул Матери, когда Карен отлучилась в туалет. В одиннадцать поставили пластинку – что-то тяжелое, Мать не слышала такой музыки раньше, – и Карен с барменом пошли танцевать. К ним присоединилась беззубая женщина, вся в блестках, а один из завсегдатаев, едва державшийся на ногах, виляя бедрами, направился прямо к Матери. Попереминавшись с ноги на ногу, она схватила со стула свою куртку и ушла прочь.
Она не знала, где находится, и побрела к автобусной остановке, в глазах стояли слезы. Обычно в это время она уже забывалась сном под своим теплым одеялом. В этой части города дома́ располагались далеко друг от друга, и в пустырях между ними повисла такая темнота, что Мать не видела собственных туфель. Она шла через мертвые зоны, то и дело оступаясь, попадая то в лужу, то в рытвину. Она была абсолютно уверена, что совершенно заблудилась.
Примерно через полчаса Мать набрела на церковь, стоявшую в стороне от улиц, в самом конце дорожки из гравия, вьющейся среди могил. Стены из кирпича теплого терракотового оттенка едва виднелись в темноте. Уже миновала полночь, но в цветных окошках мерцал огонек – то горели свечи. Значит, внутри кто-то был.
Недолго думая, Мать распахнула двери. Она решила, что здесь можно переждать до утра и уйти задолго до начала первой воскресной службы. Она разулась на пороге, одернула подол. На каменном полу оставались влажные следы ее ног. В глубине придела горели пять свечей. Она прошла к ним на цыпочках, внимательно оглядывая каждую скамью. Дойдя до кафедры, обернулась и, изображая, будто приветствует прихожан, произнесла:
– Здравствуйте!
– Здравствуйте! – откликнулся наш Отец.
У Матери затрепетало сердце. Он стоял на хо́рах, прямо над ней, опершись ладонями о перила.
– Привет, – сказала она.
– Привет, – повторил Отец. – Я не ожидал, что кто-то зайдет.
– Я так глупо себя чувствую, – поделилась Мать. – Но я заблудилась.
– Это вовсе не глупо, – ответил Отец.
– А вы что здесь делаете?
– Помогаю. Проверяю новое освещение. Не хотите присоединиться? – И он поманил ее рукой.
Мать все еще дрожала.
– Да не бойтесь вы, – рассмеялся он, увидев, что она не двигается с места.
– Я и не боюсь. Как к вам подняться?
– Идите назад, ко входу. Сейчас я вам подсвечу.
Он исчез, и придел озарился ярким светом. Ей стало спокойно – как глупо все-таки бояться темноты. Путаясь в платье и придерживаясь за стены, обходя провода, транспаранты и штабеля стульев, Мать поднялась по лестнице так быстро, как только могла. Наверху она поискала его глазами, опасаясь, что это все розыгрыш и Отец, должно быть, где-то спрятался. Но он ждал ее, повернувшись к ней спиной.
– Кажется, вечерок у вас был тот еще.
В руках он держал коробку с предохранителями. На его предплечьях проступали мышцы, извивались вены. Он был как новый, неизведанный мир.
– Да. Не нужно было соглашаться. Просто моя подруга… очень давняя подруга. В общем, это была ее затея.
Он так и не соизволил к ней повернуться.
– Ну и где же она?
– С каким-то парнем, я думаю.
– Не похоже на настоящую подругу.
– Не похоже.
Он поднял прожектор, свисающий с хоров, и направил свет ей в лицо.
– Вот это волосы! – воскликнул Отец. – Весь свет вселенной собрался в них!
(«Весь свет вселенной собрался в них!» – превосходная фраза, не так ли? Хоть я и отрицаю это, но одно время – в детстве – она сильно впечатляла меня.)
– Ну а вы, – спросила Мать, – всегда проводите субботние вечера вот так?
– Нет. Иногда. Мне, знаете ли, нравится всякая техника. И вообще, мне нравится помогать.
Мать прислонилась к перилам рядом с ним. Ее волосы коснулись его руки.
– Но никогда прежде у меня не было компании, – сказал Отец и улыбнулся. – Так гораздо интереснее.
– О, я вовсе не интересная, – ответила Мать. – Можно даже сказать – скучная.
– Не может быть! Лучшее, что случалось в вашей жизни?
– Не поняла.
– Расскажите о самом лучшем, что случилось с вами в жизни. Когда рассказываешь о таком, невозможно быть скучным. Ну, давайте же!
Мать вспомнила о платье Принцессы, вспомнила лица жителей деревни на празднике урожая. В ее памяти их стало намного больше, и теперь она вела Парад на виду уже у сотен тысяч поклонников.
– Ладно, – согласилась она и уже знала, как именно будет об этом рассказывать.
Когда история была окончена, Отец сказал:
– Вот видите. Совсем не скучно. Хоть это и не самое лучшее, что случилось в вашей жизни.
– Серьезно?
– Ну разумеется, нет, – ответил Отец.
Он сосредоточил внимание на распределительном щитке и перекладывал его из одной огромной ладони в другую. Улыбался, сдерживал смех.
– Самое лучшее, – произнес он, – случилось с вами сегодня ночью.
– Это же скучно, – говорил Итан каждый раз, когда ему это рассказывали. – И почему тебе так нравится эта история?!
– Ты думаешь, все так и было? – спросила у меня Эви, услышав об этом впервые. – Или они повстречались на воскресной службе?
Я удивилась ее неверию – сама я почему-то никогда не сомневалась в правдивости этой истории. На самом деле мне просто хотелось, чтобы все происходило именно так. Мои родители в сумрачном, искрящемся свете – возлюбленные, парящие на хорах. Такими они нравились мне больше всего.
* * *
У Итана были свои планы относительно дома на Мур Вудс-роуд. И в пятницу, пока мы ужинали, и в субботу утром, во время арт-тура, организованного Аной, он держал их при себе. Но к полудню его терпение иссякло. Ана приготовила греческий салат и отыскала пляжный зонтик; мы сидели в саду, ели и разговаривали о работе Итана.
– А не прогуляться
