все мощнее. Еще с начала первых выступлений председатель Государственной думы умолял царя, осуществлявшего с некоторых пор функции Верховного главнокомандующего и находящегося в своей ставке близ Могилева, как можно скорее сформировать Кабинет всеобщего доверия, поскольку в резервных батальонах гвардейских полков уже были случаи убийства офицерских чинов, а, с другой стороны, многие прапорщики присоединялись к демонстрантам. Однако Николай П оказался не готов к этому шагу, и через несколько дней большинство воинских частей в столице перешло на сторону демонстрантов, почти все полицейские участки Петербурга были сожжены дотла, везде развевались красные флаги, в том числе и над Зимним дворцом, династия Романовых была свергнута, гигантские толпы пьяных от радости народных масс заполонили центральные улицы, а наряду со слабым "Временным правительством", сформированным из членов "Прогрессивного блока" Государственной думы, заседал "Совет рабочих и солдатских депутатов". Отданный им "Приказ № 1" предписывал сформировать в каждом военном подразделении солдатский Совет, к которому и переходило руководство по всем политическим вопросам. И хотя солдатам при несении воинской службы предписывалось соблюдение "строжайшей военной дисциплины", авторитет офицерского корпуса этим приказом все же был повсеместно поколеблен; участились сообщения о случаях отказа выполнять приказы, дезертирства и убийств вышестоящих начальников; структура колоссальной российской армии пошатнулась. Уже в марте командованию армии поступило сообщение о положении дел в Крондштадте: 90% офицеров арестованы и содержатся под охраной; офицеры, избежавшие ареста, лишены возможности носить погоны, поскольку их немедленно срывают "с наихудших элементов команды". В апреле собранием матросских и солдатских Советов в Гельсингфорсе была принята резолюция, содержащая протест "против всех военных лозунгов, распространяемых буржуазией", и заявление о недостаточном снабжении боеприпасами по "вине предпринимателей". В солдатских письмах с фронта, задержанных цензурой, все чаще говорилось о приближающемся заключении мира и предстоящем разделе помещичьих земель, и наряду с трогательными свидетельствами возросшего самосознания цензоры могли прочитать образчики пугающей мудрости: "Старая власть не считала нас за людей ‹…› Теперь все мы пробудились для жизни". "У нас работают все комитеты и уже разработали проекты того, как передать землю народу безвозмездно, без единой копейки. И если кто-то окажет сопротивление и пойдет против нового закона, того мы уничтожим, и если такой случится, я не пощажу его, будь то даже мои отец или мать". * Таким образом, на самых ранних этапах стало ясно, что речь идет о политической революции уставших от войны солдат и о социальной революции большей части крестьянства, которая стремилась к исполнению своего исконного желания о переходе владений знати в ее собственность. Тогда же в Петрограде и некоторых других промышленных центрах рабочие стали выдвигать первые требования об обобществлении промышленности. Не стоило предполагать, что Совет рабочих и солдатских депутатов стал бы серьезно сопротивляться этим требованиям, поскольку в большинстве своем он состоял из членов эсеровской крестьянской партии и марксистской рабочей партии меньшевиков, в то время как большевики были еще относительно слабы. Но Совет, разумеется, хорошо знал, что вопрос мира по своей актуальности значительно превалирует над всеми остальными вопросами, и обратился с пылкими призывами к "пролетариям всех стран" и в особенности к немецким рабочим и солдатам: приложить все усилия к тому, чтобы вынудить свои правительства к заключению всеобщего мира, после чего самодержавие в России будет свергнуто, и аргумент в пользу защиты Европы от азиатского деспотизма будет более не актуален.5 Этот Совет не предполагал немедленного переворота и не посягал на единовластие. Он, напротив, был убежден, что спасение России в сотрудничестве всех левых партий, включая буржуазную партию "конституционных демократов" (кадетов), поэтому он рассматривал себя, скорее всего, как временный парламент Временного правительства, куда он изначально направил своих представителей. Таким образом, он выбрал путь, о котором часто полемизировали и западно-европейские социалисты до начала войны, путь сотрудничества с классовым врагом, буржуазией; но полагал с серьезными к тому основаниями, что любой другой путь неизбежно приведет к бедам сепаратного мира, так как длинная череда поражений русской армии в боях с немцами была подлинной причиной стремления русских к миру, а армии Германии и Австро-Венгрии проникли вглубь России: они оккупировали всю Польшу, значительную часть прибалтийских провинций и уже стояли на пороге Украины. После стихийного саморасформирования русской армии страна была отдана на произвол германских вооруженных сил, и только немедленное заключение всеобщего мира могло спасти социалистические силы от упрека в том, что они привели страну к поражению. Поэтому даже большевики приняли сторону правительства, стремящегося спасти страну от "упадка и развала", после чего путь к созданию "демократической республики", а также к созыву Учредительного собрания был свобо-ден.
Первый парадокс этой революции тоски по миру состоял в том, что она стала возможной только потому, что общественное мнение требовало побед и все меньше доверия проявляло по отношению к царскому двору, где царица Мария Федоровна, урожденная немецкая принцесса, якобы способствовала заключению сепаратного мира с немецким кайзером и распространяла дух пораженчества через своего фаворита Распутина. Распутин действительно был противником войны, и его убийство в декабре 1916 года означало победу дворцовой партии войны, имевшей многочисленных сторонников также и в парламенте, в Думе. Наконец, война велась в союзничестве с западными демократиями Франции и Англии, и русская интеллигенция так же, как и влиятельная петербургская промышленная буржуазия уже давно ожидали от этого союза конца самодержавия и перехода России на рельсы конституционной монархии. Поэтому имевшая власть часть общественного мнения приветствовала революцию как преобразование, ведущее теперь свободную и, благодаря этой свободе, более сильную Россию плечом к плечу со свободными народами Запада к окончательной победе над прусско-немецким милитаризмом. Такой взгляд на революцию был очень распростран и за пределами России, а некоторые американцы сравнивали нового премьер-министра князя Львова с Джорджем Вашингтоном. Но далеко не все союзники были столь оптимистичны в своих воззрениях. Так, секретарь французской миссии граф Луи де Робьен предвидел развязку уже в марте-апреле, когда вынужден был занести в свой дневник запись о том, что его хороший приятель генерал Штакельберг после отказа выполнить требования солдатни был убит на глазах своей жены, а труп его сброшен в Неву. Столь же сильно Робьен был обеспокоен, обнаружив несколько позже снующих среди солдат "плохо выбритых длинногривых студентов в зеленых фуражках ‹…›, совершенно типичных русских нигилистов".8 Наконец он, как и его коллеги, очень хорошо знал, что немцы ожидали от революции сепаратного мира и на протяжении длительного времени пытались оказать влияние на принятие соответствующего решения, используя деньги и агентуру.
Не в последнюю очередь установлению спокойствия среди союзников способствовал тот факт, что новый министр иностранных дел и лидер кадетов Павел Милюков подчеркнул
