в душе чувство прекрасного и чьи раны кажутся нам алыми розами.
Душа и тело, тело и душа – какая в них заключена тайна! Ведь в душе есть животные свойства, а в теле – проблески духовного начала. Чувства могут делаться более утонченными, а разум способен деградировать. Кто скажет, где заканчивается зов плоти или где начинается физическое влечение? Как же примитивны случайные определения дежурных психологов! И вместе с тем как трудно разобраться в мнениях различных психологических школ! Можно ли считать, что душа, сделавшись тенью, обитает в царстве греха? И действительно ли в душе заключено нечто телесное, как полагал Джордано Бруно? Отделение духа от материи есть таинство, но и соединение духа с материей тоже таинство.
Лорд Генри задумался: способны ли мы сделать психологию наукой столь исчерпывающей, что нам раскроется суть самого маленького ростка жизни? Но пока что мы никак не можем понять себя и редко понимаем других. Опыт не имеет этической ценности. Это всего лишь слово, придуманное человеком для обозначения своих ошибок. Моралисты, как правило, рассматривали опыт как средство предостережения, приписывали ему некую этическую способность влиять на формирование характера, превозносили как фактор, который учит, что следует делать и чего следует избегать. Но в опыте нет побуждающей силы. В нем так же мало действующей причины, как и в самом сознании. В действительности он говорит лишь об одном: что наше будущее будет таким же, как наше прошлое, и что грех, однажды совершенный нами с отвращением, мы потом повторим многократно, но с удовольствием.
Лорду Генри было понятно, что экспериментальный метод остается единственным способом, с помощью которого можно осуществить научный анализ страстей, и Дориан Грей, несомненно, подходящий объект, который вроде бы обещает привести к ценным и полезным выводам. Неожиданная безрассудная влюбленность юноши в Сибил Вейн представляла для лорда Генри существенный интерес как психологический феномен. Безусловно, в его любви присутствовало любопытство – любопытство и желание обрести новый опыт. И все же эта страсть была не примитивной, а весьма сложной. Когда исключительно чувственные инстинкты молодости преобразились благодаря работе воображения, составляющие элементы этой страсти превратились в нечто, казавшееся самому юноше не связанным с чувством и потому представлявшее для него чрезвычайную опасность. Именно страсти, о природе которых мы себе лжем, более всего мучат нас. Тогда как самые слабые побуждения – это те, природу которых мы хорошо понимаем. Нередко, когда мы думаем, будто ставим эксперимент над другими, мы в действительности ставим его над собой.
Так размышлял лорд Генри, когда послышался стук в дверь, вошел его камердинер и напомнил, что пора одеваться к ужину. Лорд Генри встал и посмотрел на улицу. Закатное солнце зажгло золотисто-красным светом верхние окна домов напротив. Стекла горели, словно листы раскаленного металла, и небо над ними напоминало своим цветом увядшую розу. Он подумал о молодой и огненно-яркой жизни своего друга и о том, чем ей, возможно, суждено завершиться.
Когда лорд Генри вернулся домой в половине первого ночи, на столе в холле его ждала телеграмма. Он открыл ее и увидел, что послана она Дорианом Греем и тот извещает его о своей помолвке с Сибил Вейн.
Глава V
– Мама, мамочка, я так счастлива! – шептала девушка, уткнувшись лицом в колени увядшей и усталой женщины, которая сидела спиной к яркому, режущему глаза свету в единственном кресле их обшарпанной гостиной. – Я так счастлива! – повторила она. – Ты тоже должна быть счастлива!
Миссис Вейн поморщилась и положила свои худые, покрытые висмутовыми белилами руки на голову дочери.
– Счастлива! – повторила она. – Я счастлива, Сибил, только когда вижу тебя на сцене. Ты не должна думать ни о чем другом. Мистер Айзекс очень помог нам, и мы должны ему немало денег.
Девушка подняла голову и надула губки.
– Денег, мама? – воскликнула она. – Что значат деньги? Любовь выше денег.
– Мистер Айзекс заплатил нам вперед пятьдесят фунтов, чтобы покрыть долги и купить приличную одежду Джеймсу. Не забывай об этом, Сибил. Пятьдесят фунтов – это очень большая сумма. Мистер Айзекс проявил исключительную заботу.
– Но он не джентльмен, мама, и мне не нравится, как он со мной разговаривает, – сказала девушка. Она поднялась и подошла к окну.
– Не знаю, как бы мы без него справились, – проворчала пожилая женщина.
Сибил Вейн рассмеялась, встряхнув головой.
– Нам он больше не нужен, мама. Теперь нашей жизнью управляет Прекрасный Принц.
Она остановилась. Кровь прилила к ее щекам, румянец, точно роза, оттенил лицо. Частое дыхание раскрыло лепестки ее губ, и они задрожали. Знойный ветер страсти овеял девушку, пошевелив изящными складками платья.
– Я люблю его, – просто сказала она.
– Дитя неразумное! Дитя неразумное! – запричитала, как попугай, мать, и взмахи рук с фальшивыми кольцами на корявых пальцах лишь придали гротеска ее словам.
Девушка снова рассмеялась. В ее голосе слышалась радость запертой в клетке птицы. Глаза подхватили мелодичный смех и засияли ему в унисон, потом они на мгновение закрылись, словно желая спрятать какую-то тайну. Их взгляд, когда они вновь распахнулись, был затуманен мечтой.
Из потертого кресла с девушкой заговорили тонкие губы мудрости. Они призывали к благоразумию и приводили выдержки из книги малодушия, в которой автор имитирует здравомыслие. Девушка не слушала. В оковах своей страсти она ощущала свободу. С нею был ее принц – Прекрасный Принц. Она взывала к памяти, чтобы воскресить его образ. Посылала душу на поиски, и душа возвратилась с находкой. Его поцелуй снова горел на губах девушки. И векам становилось тепло от его дыхания.
Тогда Мудрость решила действовать иначе и заговорила о том, что надобно навести справки и все выяснить. Молодой человек, возможно, богат. В таком случае хорошо бы подвести дело к замужеству. Но волны житейской хитрости разбивались, не достигая ушей девушки. Стрелы коварства не попадали в цель. Она лишь видела, как шевелятся тонкие губы, и улыбалась.
Внезапно ей захотелось говорить. Ее растревожила эта многоречивая бессловесность.
– Мама, мамочка! – вскричала она. – За что он так сильно меня любит? За что я его люблю, мне понятно. Я люблю его, потому что он такой, какой должна быть сама любовь. Но что он видит во мне? Я его не стою. И все-таки – не знаю почему, – хотя я понимаю, что не ровня ему, во мне нет чувства униженности. Я испытываю гордость, огромную гордость. Мама, ты любила отца так же, как я люблю Прекрасного Принца?
Пожилая женщина побледнела под толстым слоем пудры, ее сухие губы искривила судорога боли. Сибил бросилась к ней на шею и поцеловала.
– Прости, мама. Я знаю, тебе тяжело говорить о нашем отце. Но это оттого, что ты его очень любила. Не печалься. Сегодня я так же счастлива, как ты двадцать лет назад. Ах, как я хочу, чтобы это счастье длилось вечно!
– Ты слишком молода, детка, чтобы думать о любви. К тому же что тебе известно о молодом человеке? Ты даже не знаешь его имени. Вся эта история совершенно некстати. Кроме того, теперь, когда Джеймс уезжает в Австралию, у меня столько дел. Должна сказать, что тебе следует проявить к нам больше внимания. Однако, как я уже говорила, если тот молодой человек богат…
– Ах, мама, мама! Позволь мне быть счастливой!
Взглянув на нее, миссис Вейн сжала дочь в объятиях одним из тех деланых, театральных жестов, которые так часто превращаются у актрисы во вторую натуру. В этот момент дверь открылась и в комнату вошел молодой человек плотного телосложения, несколько неуклюжий в движениях, с растрепанными каштановыми волосами, крупными руками и ногами. В нем совсем не было изящества сестры, поэтому об их близком родстве трудно было бы догадаться. Миссис Вейн перевела взгляд на юношу, и ее улыбка стала шире. Она мысленно подняла сыновний статус до уровня публики и не сомневалась, что tableau[32] получилась удачная.
– По-моему, ты могла бы приберечь для меня несколько поцелуев, Сибил, – добродушно проворчал паренек.
