реальных прав и чувства собственника) являлись объективной основой для проявления инакомыслия в широких народных массах. Причём любые сомнения в правильности политики партии и государства могли привести к снижению моральных стимулов, поставить под угрозу солидарный характер труда и тем самым подорвать основные механизмы существовавшего способа производства. Руководство страны понимало, что успешное функционирование советской экономической системы невозможно без достижения единомыслия в обществе, путь к которому пролегал через монополизацию всех каналов информации, ограничение контактов с внешним миром и подавление всякого инакомыслия, то есть придание политической системе тоталитарной направленности.
Тоталитаризм является обязательной, но не единственной предпосылкой возникновения массовых политических репрессий. Они стали возможны только в конкретных исторических условиях. Их возникновению способствовали объективные трудности строительства социализма в отсталой аграрной стране, усугубляемые невозможностью быстро изменить мировоззрение широких слоёв населения. Противостояние могущественному и враждебному капиталистическому окружению рождало синдром «осаждённой крепости». Положение объективно требовало идейного сплочения народа и железной дисциплины. Сыграли свою роль непримиримая борьба за власть в партии и государстве и, наконец, известные личные качества И.В. Сталина17. С течением времени условия изменились, и, хотя тоталитарный характер системы сохранился, угроза возобновления репрессий, между тем, исчезла.
Поскольку инакомыслие в различных формах, но в большинстве случаев весьма далёких от идейного антикоммунизма, было достаточно распространенным явлением, это предопределило массовость репрессий. Их логика очевидна: устранялись прежде всего обладающие способностью независимого суждения, критического восприятия действительности. Не случайно первой жертвой стала старая («буржуазная») интеллигенция. Затем настала очередь крестьянства, которое в силу своего природного скепсиса никак не могло поверить в эффективность новых производственных отношений. То, что следующей под каток репрессий попала сама правящая партия, подтверждает их направленность не против классовых врагов, а против инакомыслия вообще: ведь партия объединяла самую политически активную, а следовательно, потенциально самую опасную часть общества. Причём, поскольку истинную причину инакомыслия ликвидировать было невозможно, механизм поиска и устранения «врагов народа» оказался самовоспроизводящимся, он приобрёл определённую автономность, в том числе, независимость от наличия самих «врагов».
Итак, в силу своей неадекватности реальным экономическим условиям, производительным силам ХХ в. советская модель «социализма» (вульгарного коммунизма) могла функционировать исключительно в рамках тоталитарной политической системы. (Результаты периода «гласности» подтверждают этот вывод). Предпринятая попытка достичь объективно неосуществимой цели — построения общества и способа производства коммунистического типа при недостаточном для реализации этой цели уровне развития производительных сил — потребовала применения крайних средств принуждения. Таким образом, форма существовавшего политического режима отражала реальные экономические и социальные противоречия советского общества. Но если бы удалось найти условия, соответствующие подлинному социализму (а не его вульгарно-коммунистической версии), создать предпосылки для наиболее полной реализации каждым человеком своего творческого и трудового потенциала, «цивилизованным» государствам Запада, а не СССР пришлось бы защищать свою систему авторитарными и тоталитарными методами. Отсюда становится понятным историческое место сталинизма: по отношению к подлинному социализму он занимает такое же положение, как буржуазная диктатура по отношению к буржуазной демократии.
Объективный анализ истории СССР заставляет нас признать тоталитарный характер его политической системы. Он являлся прямым и неизбежным(!) следствием вульгарно-коммунистического способа производства. (Ещё раз отметим эвристическую ценность метода исторического материализма). Однако в отношении массовых политических репрессий эта связь отсутствует. Причины их возникновения носят конкретно-исторический характер и не связаны напрямую с существовавшим способом производства.
Ни одна тоталитарная система не обходится без репрессий, приводящих к личным трагедиям отдельных людей. Но они не обязательно должны принимать массовый характер. Массовые репрессии становятся трагедией всего народа.
Вероятно, можно признать, что ситуация объективно требовала борьбы с инакомыслием и ограничения свобод. Политические репрессии стали той ценой, которую пришлось заплатить за преимущества «советского» способа производства, которому мы, в конечном счёте, обязаны индустриализацией, преобразованием сельского хозяйства, созданием мощной экономики и спасением народа от уничтожения в противостоянии со смертельным врагом.
Всё дело в том, что цена оказалась очень высокой. Особенно для людей, лично затронутых репрессиями, часто необоснованными.
Таким образом, политэкономический анализ «советского» способа производства позволяет объяснить парадокс нашей истории: почему, построив общество социального равенства, мы лишились многих свобод?
Реформы и реформаторы
Условием выживания вульгарно-коммунистического способа производства было наличие солидарного характера труда и, в более широком плане, — атмосферы духовного подъёма. В Великой Отечественной войне советское общество, целенаправленно прививавшее своим гражданам идеалы коллективизма и социальной справедливости, одержало не только военную, но и моральную победу над обществом воинствующего индивидуализма и волчьих законов. Надежда на лучшую жизнь и питаемый ею социальный оптимизм создали особую — послепобедную — общественную атмосферу, для которой были характерны эмоциональный подъём народа и радость мирного труда. Источником духовного пафоса послевоенных лет была вера народа в скорое наступление «счастливого будущего». И люди своим трудом старались приблизить это время, закладывая на «великих стройках коммунизма» основы могущества державы. Однако в обычных, неэкстремальных условиях мирного времени всё более рельефно стали проявляться пороки экономической системы, все её беды, связанные, в том числе, с нерешённостью проблемы экономической обособленности предприятий и недостаточным стимулированием эффективности труда. Это обстоятельство послужило объективной основой для попыток реформирования советской экономической системы.
Сущность экономических преобразований Н.С. Хрущева заключалась главным образом в реформировании структур управления. Реформы А.Н. Косыгина затрагивали более глубокие слои общественного производства. По сути, была предпринята попытка внедрения отдельных элементов рыночной экономики для повышения эффективности работы предприятий и стимулирования труда. Однако при этом не учитывалось, что ещё одним условием функционирования и сохранения советской экономической системы была её целостность, то есть нерушимость монопольного положения государства во всей социально-экономической сфере и даже за её пределами. Поэтому действия, не логичные для экономической системы, нарушающие её целостность, могли вести только к расстройству отлаженного механизма, а в перспективе и к гибели системы. Этим объясняется та неимоверная сила, с которой вульгарно-коммунистический способ производства (в лице различных управленческих структур) неизменно отторгал любые полурыночные новшества, в том числе и хозрасчёт — idée fixe советской экономической теории.
С этой точки зрения плановая централизованная экономика действительно была нереформируема. Но речь должна была идти не о реформе способа производства, а о его смене. Возврат к вульгарному коммунизму ради решения проблемы индустриализации был единственно верным. Но методы, чрезвычайные по своей сути и действенные лишь при наличии определённых условий, стали нормой для советской экономической системы. Ошибка заключалась в непонимании существовавшей неадекватности способа производства долговременным задачам развития советского общества. Выход заключался в своевременном повторении ленинского маневра 1921 года. (Аналогичная по содержанию попытка поворота была предпринята в Югославии начиная с 1950 г., но она по ряду причин закончилась неудачей. Вместе с тем опыт Китая подтверждает принципиальную возможность развития
