питаются. — Женя откусил еще кусок и продолжил с набитым ртом: — Нет, один-два кошмара — это не страшно. Полезно даже. Ну, знаешь, помнить о своих страхах. Наши страхи — это тоже все-таки часть нас. Но если человек каждую ночь мучается…
Он замолчал, а я больше ничего не спросила, и бутерброды мы доели в тишине.
— Ты меня прости, — вдруг сказал Женя. — Ты как появилась, я сразу понял — ночь нелегкая будет. Новый Ловец всегда к кошмарам. А ты казалась такой, — он замялся, — ну, обычной совсем, что ли. Я подумал, что проблем не оберусь, а ты молодец — справилась.
— Это я — Ловец? — глупо спросила я, пропустив мимо ушей его похвалу.
— Это мы, — поправил меня Женя.
— И как я… — Мне сложно было подобрать правильные слова для вопроса. — Как я появилась?
— А что ты помнишь?
— Звезду помню, ту — первую, упавшую. И тебя.
— А раньше? Что делала?
Пришлось призадуматься. Все случившееся этой ночью казалось таким волшебным, таким удивительным и невозможным, что у меня даже не было времени подумать, как и почему я тут очутилась. Как во сне — не понимаешь, что спишь, пока не проснешься.
Я подумала об этом и загрустила.
— Получается, я сплю?
— Не совсем.
Он поднялся, отряхнул штаны и протянул мне руку.
Второй раз за эту ночь я приняла его предложение. Ладонь была теплая, почти горячая. Ну разве может такая присниться? Разве может присниться такой!
Мы шагнули на лунную тропинку, почти невидимую теперь в утреннем мягком свете, и Женя повел меня также за руку вдоль крыш проспекта в сторону дома.
Я шла за ним и ничему не удивлялась: ни откуда он знал мой адрес, ни как нашел в череде одинаково невзрачных балконов один-единственный — мой, и уж тем более не удивилась, когда мы спокойно попали в мою маленькую комнатку через балконную дверь. Отметила только про себя, что стоит проверить ее с утра — заперта ли.
Окна выходили на запад, и в комнате еще было хмуро. Не знаю, что именно я ожидала увидеть, но не увидела ничего необычного. Диван был расстелен, простыня скаталась, одеяло наполовину лежало на полу, как всегда. Постель была пуста. Если я и спала всю ночь и прямо сейчас, то сон этот был качественным и очень правдоподобным.
— Нужно успеть немного поспать, — мягко, как ребенку, сказал мне Женя и подвел к дивану.
Я не сопротивлялась, но прежде чем улечься, вдруг спросила:
— Почему я?
— Ловцы всегда из таких людей получаются, из счастливых, — ответил Женя. Я не успела возразить, а он тут же продолжил: — Я не говорю, что у них в жизни все гладко. Просто отношение другое, взгляд другой — счастливый, по-другому и не скажешь.
Он дождался, когда я заберусь под одеяло, и потушил лампу.
— Это как в обычной жизни: если на себя света не хватает, то другим не поможешь. Ну а если хватает, — он вскочил на подоконник и продолжил, — если хватает, то как не помочь?
— Женя, — позвала я, испугавшись, что он сейчас исчезнет. — Мы встретимся снова?
Он улыбнулся совершенно по-хулигански и выудил из своей бездонной сумки последнюю звезду. Ту самую, что сама опустилась в мои ладони.
— Спокойной ночи.
Маленький шарик света замерцал под самым потолком.
* * *
Сегодня был выходной, и я проснулась поздно.
С закрытыми веками чувствовала, как солнечный свет проникает в комнату, но когда открыла глаза, увидела за окном пасмурное мартовское утро. Странно.
Перед тем, как пойти на кухню, я зачем-то подергала балконную дверь. Она была закрыта. Но разве могло быть иначе? И все же я подергала еще раз и только после этого, успокоившись, отправилась завтракать.
Несмотря на хмурую погоду, настроение было радостное. Мне смутно припоминался сон, никаких подробностей, только ощущения — тепло, свет и свобода. И еще немного грусти, такой светлой и доброй грусти, которая часто бывает, когда не можешь вспомнить хороший сон, но и она была мне приятна.
Вкусный завтрак, вкусный кофе, первый весенний день… К моменту, когда я решила прогуляться на рынок за овощами и фруктами, настроение стало еще лучше, и в итоге из дома я выходила, начитывая себе под нос стихотворение Евтушенко, застрявшее в голове еще со школьной программы: «Я не сдаюсь, но все-таки сдаю…». Оно, как и утренняя грусть, несмотря на содержание, неизменно вызывало во мне вдохновленные позитивные чувства, так что я читала с выражением и улыбкой, и весь мир вокруг как будто синхронизировался с моей интонацией. Даже городской чудак в переходе у филармонии, что мог часами наигрывать на дудочке три повторяющиеся ноты, попал в мой ритм.
— Возьмите, — вдруг отвлек меня кто-то.
Парнишка — гнездо светлых волос, веснушки, такие яркие, что видны даже в полумраке подземного перехода, полосатый цветастый шарфик перекинут через плечо — раздавал листовки.
Он вдруг показался мне таким знакомым! Я ведь и сама когда-то на первых курсах универа раздавала листовки. Как не помочь! Улыбнулась ему, взяла бумажку и пошла дальше. Но вместо того, чтобы по привычке скомкать листок и выкинуть, отчего-то пробежалась по рекламе глазами.
«Требуются Ловцы звезд. Оплата за ночь».
Когда я обернулась, Жени в переходе уже не было.
Ия Поликарпова-Гилевич
Родня
Кружево предательски хрустнуло, как старая ветка, зацепившись об ограду. Прыжок на пыльный тротуар вышел чуть менее ловким и грациозным, чем хотелось девочке лет восьми в нарядном светлом платье, оборки подола которого так близко решили познакомиться с острыми, как копья римских легионеров, пиками ржавого забора. Девчачьи пепельно-русые волосы были заплетены в две косы, причудливо перекрещенные между собой и образовывавшие некое подобие «корзиночки».
Конечно, эта юная леди не так представляла себе поход на нижние улицы — «темные крамы», как говорила ее бабушка, — в обход привычной калитки.
Она должна была, подобно любимому Робинзону Крузо, ловко сигануть через преграду, вызвав зависть и восхищение у всех обитателей Дома. Когда бы она вернулась, естественно. А то, увидев такое, они сразу пойдут ябедничать бабушке. Уж она в таком случае ни с каким Робинзоном Крузо сравнивать ее не будет.
Разве что с Алешей, мальчиком из глупой сказки Погорельского, где была одна мораль и выдумка, и
