Да! Смутное воспоминание, вертевшееся у Барсука в голове, оформилось наконец в стихотворные строки:
Он когтями потрясал,
Он стволы дубов кусал!
Сильным стал и распушился,
Но рассудка он лишился.
И кукушку, и сыча
Изодрал он, хохоча …
Опушкин! Ну конечно же, Лисандр Опушкин, дичайший лесной поэт …
— Может быть, именно на текст нашего дичайшего лесного поэта опирается наш дичайший лесной маньяк? — поинтересовался Барсук Старший у дуба. — Как ты думаешь, а, напарник? Мы как минимум не можем исключить эту версию. Если память мне не изменяет, эти строки — они из оды … вернее, из элегии … из сонета о том, как …
Но память ему изменяла. Барсук Старший не помнил, из какого произведения Опушкина выплыл этот фрагмент. Слишком много воды утекло, слишком много червей уползло с тех пор, как он в последний раз открывал собрание сочинений.
Значит, нужно ещё попросить Сороку заскочить по дороге в библиотеку … А где, кстати, Сорока? На позывной она обычно прилетала мгновенно. Возможно, он по рассеянности неправильно постучал.
По счастью, Сорока давала хорошую рекламу по корневизору и забыть её позывной — в отличие от произведений Опушкина — было невозможно: «Есть новости днём и ночью? Стучите Сороке срочно! Запомните этот звук: тук-тук — тук-тук-тук — тук …». Барсук Старший вызвал Сороку повторно, задрал голову и, щурясь на солнце, принялся высматривать её в небе. На этот раз тёмный силуэт птицы показался над густой кроной дуба почти сразу.
Сорока летела как-то странно. Не вихляясь из стороны в сторону, не размахивая тяжёлым хвостом и, что самое удивительное, абсолютно молча, без треска. Заболела она, что ли? Барсук Старший обеспокоенно вгляделся в снижающуюся Сороку, которая при ближайшем рассмотрении оказалась, однако же, не Сорокой, а Грачом Врачом.
— Есть новость! — Грач Врач приземлился под дубом, взметнув фонтан пыли, засохших листьев и желудей.
— Ты что, заменяешь Сороку? — изумился Барсук Старший.
— Сорока куда-то делась. — Грач раздражённо махнул крылом. — Хотел передать тебе новость через неё, но она так и не прилетела на вызов. А мне, между прочим, совершенно не до того! Мне, как врачу, постоянно нужно решать вопросы, и всё это вопросы жизни и смерти! Одному требуется искусственное дыхание клюв в клюв, другому — массаж всё того же клюва и ещё надклювья, в третьем необходимо поддерживать нормальную температуру тела!.. А я вместо этого летаю тут с информацией, как какая-то действительно Сорока!
— Ты отправлял позывной Сороке — и она так и не откликнулась? — насторожился Барсук Старший.
— Вот именно! Никакого уважения к работе Грача Врача.
— Ко мне она тоже не прилетела, — задумчиво ответил Барсук. — Боюсь, что дело тут не в уважении. С ней что-то случилось. Похоже, сегодня её вообще никто в Дальнем Лесу не видел.
— Нет, отчего же. Я сегодня видел Сороку.
— Но ты же сказал, что она не откликнулась на твой …
— На мой — не откликнулась, — с обидой сказал Грач Врач. — А где-то за час до этого, когда ей самой от меня было что-то нужно, ещё как прилетела.
— И что же ей было нужно?
— Информация, как обычно.
— Какая?
— На мой взгляд, совершенно бессмысленная. Но я ей рассказал — мне не жалко. Тем более что пациент не просил меня скрывать этот факт …
— Так, Грач, попробуй сосредоточиться. О чём тебя спрашивала Сорока?
— Она меня спрашивала, страдает ли Песец аллергией на молоко.
— И как, страдает?
— Страдает! — почти крикнул Грач Врач. — Тебе это действительно интересно?!
— Пока не знаю. — Барсук Старший нахмурился. Стволы дубов, птицы, молоко, Щипач и Опушкин — тут была какая-то связь. Тончайшая связь, как старинное кружево паутины в заброшенной норе. Она висела в одном из тёмных, забытых углов его памяти, эта паутина, и он никак не мог её отыскать и потянуть за нужные нити …
— А я думал, тебе будут интересны новости о сыче Чаке …
— А что, он пришёл в себя и может дать показания? — с надеждой спросил Барсук.
— Не то чтобы совсем пришёл … и не то чтобы прямо показания … — смутился Грач Врач. — Но в его самочувствии, безусловно, есть изменения. Он больше не в коме. И он пытается говорить. А всё благодаря тому, что я день и ночь буквально не отходил от его кома перьев, массировал ему …
— Что он говорит? — перебил Барсук Старший.
— Грач сделал своё дело, Грач может идти …
— Что, так и говорит?
— Нет, так я говорю. Не обращай внимания, это просто размышления вслух. О работе Грача Врача и о зверской неблагодарности некоторых …
— Так что же говорит сыч Чак?
— Он говорит: «Бра-бра-бра».
— Что это значит?
— Откуда мне знать? Я врач, а не переводчик, — обиделся Грач. — Я спасаю жизни.
— Бра-бра-бра, — пробормотал себе под нос Барсук Старший, как бы пробуя три слога на вкус. — Бра-бра-бра … — Он обошёл вокруг дуба. — Бра-бра-бра … Бар-бар-бар … Бар-ба-ра … — Барсук Старший посмотрел в усталые, воспалённые от постоянного недосыпа глаза Грача. — Похоже, он говорит слово «Барбара».
Глава 8, в которой не хочется сдавать перья
— Старость не радость! — громкий, надтреснутый голос Сары звучал на одной ноте. — Старость — кара за мудрость! Я так стара, что не слышу собственного карканья! Как? Как вы сказали? Какую книгу вам надо?
— Нам не надо книгу, — терпеливо повторил Гриф Стервятник. — Нам нужно ваше перо. А также некоторые сведения: ваш номер, порода, длина маховых перьев, окрас и имя. Порода — ворона, цвет — белый, имя — Сара, это я уже сам указал. Маховые перья измерил, пока вы дремали. Осталось вырвать у вас перо и разобраться с номером.
— Вырвать перо, — печальным эхом отозвался Скворчонок. — И разобраться с номером.
— Кар! Карточки читателей потеряли? — уточнила Сара. — А номер забыли? Не страшно! Я найду ваши номера в кар! Картотеке! Я библиотекарь-карь! Карь! С огромным стажем! Уж карточки-то мы восстановим!
— Мы не читатели. — Гриф тяжело вздохнул, он начал терять надежду. — Мы из полиции. Я вам уже говорил. Вот наши удостоверения. Пожалуйста, Сара. Нам нужно ваше сотрудничество. У вас имеется номер? Какой-нибудь личный номер? Если нет — мы вас сами пронумеруем …
— Мы вас пронумеруем! — прокричал Скворчонок Саре прямо в ухо.
— Как? Как вы сказали?! — Сара насторожилась. — Вы хотите присвоить мне номер?
— Это просто формальность, — ответил Гриф. — Мне она самому не нравится.
— Как?
— Формальность! — гаркнул Скворчонок.
— Ах, формальность. — Сара недобро прищурилась. — Я знаю эти формальности. Я их
