Так что завтра вечерним параходом и отъезжаете с Настей… Кстати, какие у тебя виды на девушку?
— Самые честные, — ответил Звереву. — Устрою ее на курсы, сделаю небольшой счет в банке, чтобы на случай нужды были деньги. И все, пожалуй. Её жизнь — это ее выбор. Моя задача — присматривать со стороны.
— Хороший ты человек, Федор Рукавишников, — одобрительно произнес Зверев. — Только не забудь об этом с возрастом… — последнюю фразу он сказал совсем тихо, но я услышал.
Следющим утром Зверев принес мне саквояж. Я открыл его — внутри металлический ящик с плотной крышкой. Сверху лежала стопка исписанных листов.
— Это для Менделеева, от Засса. — пояснил Зверев, закрывая саквояж. — Постарайся не выпускать его из рук. И передай вот прямо так лично в руки Дмитрию Ивановичу Менделееву. Думаю. Напоминать, что от этого зависит твоя жизнь, тебе не нужно?
— Вы правы, напоминать не нужно, — я отставил саквояж, обшитый сверху обычной кожей, чтобы не привлекать лишнего внимания, в сторону и открыл свой саквояж с вещами. — Давайте расчеты для деда, — я протянул руку, в которую Зверев вложил мне довольно увесистую стопку бумаги, испещренной цифрами.
Уложил статистические выжимки и закрыл саквояж.
— Настя уже собралась? — спросил у заскочившей в гостиную Фени.
— Готова барышня, ждет, когда вы сборы закончите, — сообщила она.
— Скажи, чтобы спускалась, — попросил Феню. — я буду ждать в пролетке.
Настя спустилась вниз еще не скоро — как мне показалось. Глаза у нее были красными, плакала?..
— Настя, прежде чем усадить ее в пролетку, сказал я, — если ты не хочешь ехать, никто тебя не неволит. Оставайся у Зверевых. Будешь вместе с Феней помогать Марии Федоровне. Спокойно жить будешь и ни кто тебя не обидит.
— Ты меня гонишь? — она задала вопрос, что называется, в лоб.
Что ж, Настя за словом в карман никогда не лезла. Я улыбнулся ей настолько открыто, наколько сейчас смог и ответил:
— Не гоню. Но и не тяну. Решать тебе.
— Я решила, давно решила, — ответила она, забираясь в пролетку.
Скоро мы, прощаясь со Зверевым, стоявшим на дебаркадере, махали руками. Стояли на палубе парохода «КОРМИЛЕЦЪ», флагмана флота Мельниковых. Смотрели, как уплывает в предвечерний туман Барнаул.
Не знаю, как себя чувствовала и о чем думала Настя, но я думал только о предстоящей встрече с Менделеевым.
Глава 7
Матрос на сходнях, занимающийся посадкой сразу же предупредил, что поселит нас раздельно.
— Вы, молодой барин, поедете с приказчиком господ Суховых, а барышня поселится в каюте с одной пожилой барыней, из благородных. Вместе вас разместить никак не могу. Извиняйте, не венчанных вместе не можно, ибо разврат не поощряем и не потакаем.
— Да мы и никто друг другу, — Настя покраснела.
— Не переживайте, я просто сопровождаю девушку в дороге, — я хотел прекратить монолог матроса, чтобы он не смущал Настю, но тот не затыкался.
— Знаем и очинно понимаем, — матрос глянул на меня с видом «ну-ну, слышали, как же», и продолжил:
— У нас, барин, указ Мельничих. — тут он понизил голос, — чтоб никакого разврату.
Настя зарделась, как маков цвет, и убежала в свою каюту.
— Смутил девушку, — попенял матросу. — Ну и зачем?
— Да порядки такие, — он посмотрел по сторонам, и тихим, заговорщицким шепотом предложил:
— Но ежели молодой барин желаете, то за определенную мзду могу вас и вместе поселить, — и матрос, масляно ухмыльнувшись, подмигнул мне.
— Любезный, если дорожишь этим местом, забудь о своем предложении, и на девушку чтобы ни взгляда не кинул и слова при ней не сказал, иначе… — начал я, но наглый матрос перебил:
— Иначе что? Морду набьете?
— Нет, доведу до сведения Евдокии Ивановны, как исполняются ее распоряжения на пароходе «Кормилецъ». А это ведь ее самый дорогой пароход, и порядок здесь, насколько я знаю, госпожа Мельникова лично контролирует.
Ушлого матроса как ветром сдуло с палубы.
«Кормилецъ» — название не случайное. С него и началась «речная империя» госпожи Мельниковой. Капиталы в дело вложил ее покойный муж, но вот этот пароход Евдокия Ивановна лично заказала на Тюменском заводе «Гуллер и Пирс». И название она дала, не задумываясь, не выбирая — и угадала. Сейчас этот пароход стал для миллионерши чем-то вроде талисмана. Кстати, Зверев, пока ехали на пристань, рассказывал, что пароход как заговоренный, ни одной поломки с тысяча восемьсот девяносто третьего года, ни разу не сел на мель, и люди стараются на него любыми судьбами взять билет — гарантия, что доплывешь до места.
Это путешествие сильно отличалось от прошлого с дедом. Тогда дед все говорил и говорил, не мог успокоиться после посещения рудника. Потом переключился на железные дороги и остаток пути мы обсуждали перспективы и возможную прибыль с вложений. Беседы были информативными, но скучными: дед, хотя и считал меня умным, но, в силу возраста — и своего, и моего, все равно поучал.
А я разве спорил? Железная дорога до Барнаула нужна, как воздух. Вот сейчас по воде мы дойдем до Камня-на-Оби, а это, на минуточку, почти сутки — и это по течению вниз. До Ново-Николаевска (в будущем Новосибирска) — еще двое суток. Три дня плыть до города, до которого в будущем из Барнаула на автомобиле часа четыре езды, на поезде чуть больше…
Каюта оказалась небольшой. Не те «апартаменты», в которых мы обитали, когда плыли с дедом, намного скромнее. Из обстановки две узких кровати, столик и рукомойник над раковиной у дверей. Так же шкаф для одежды и зачем-то ширма.
Соседом оказался приторно-вежливый, застегнутый на все пуговицы, отутюженный и сбрызнутый одеколоном приказчик. От его «парфюма» в комнате невозможно было находиться дольше пяти минут. Я открывал окна, он тут же, многоступенчато извиняясь, закрывал.
— Прошу великодушно простить меня, но у меня слабые легкие, а тут сквозняк-с, — и закрывал окно.
Ночью спал в каюте, но остальное время старался проводить на палубе.
Единственное что скрашивало путешествие, это долгие беседы с Настей. Настя оказалась на удивление неглупой и наблюдательной девушкой.
— Настя, а как вообще случилось сватовство? Я видел этого «жениха» в телеге — он же вдвое старше тебя, и это как минимум.
— Он Макару, старосте нашему в Хмелевке, племянником приходится. Ну и думали
