крыльцу. Тут же будто из воздуха «материализовался» Анисим.
— Федор Владимирович, нам уже телеграфировал господин Зверев, что вы едете со спутницей. Я взял на себя смелость приготовить для барышни комнату для гостей. Позвольте, я провожу? — И приказчик, кланяясь, увлек девушку за собой.
Она несколько раз оглянулась, но я сказал:
— Все в порядке, Настена, не бойся.
Быстро взбежал по ступеням в холл и едва не нос к носу столкнулся с дедом.
— Ну слава Богу, прибыл! — пробасил он. — За смертью тебя посылать буду, пока приведешь — поживу еще чуток.
Он порывисто прижал меня к груди, крепко обнял и похлопал ладонями по спине. — Ну, здравствуй, внук! Рассказывай, что наездил и что привез? Только про девицу потом, уже наслышан. Ты как умудрился с Васькой-то встретиться? Наговорил поди тебе гадостей?
— Да все в порядке, дед. Пойдем в кабинет, отдам тебе бумаги, что Зверев передал, да о собрании отчитаюсь.
— Все потом. Отчет я сам просмотрю, — он протянул руку.
Я, открыв портфель, достал стопку бумаг и отдал деду. Тот быстро пролистал, зацепился за что-то взглядом, удивленно поднял брови, хмыкнул,
— Иди приводи себя в порядок. После ужина поговорим обстоятельно, — и быстро направился к лестнице, взбежав по ступенькам с почти юношеской легкостью.
Я принял ванну, переоделся, рубашку выбрал попроще, но Анисим следил, чтобы воротники были накрахмалены, а галстуки подобраны в тон костюму. Плюнул на моду этого времени, достал из своего саквояжа простую рубаху-косоворотку, надел, подпоясался ремнем. Синие брюки, сапоги — вид заправского рабочего. Хорошо, что дед не сноб.
Прежде чем пойти на ужин, заглянул в библиотеку. Нашел полках Брема, десятитомник «Жизнь животных». Выбрал ту часть, где рассказывается про Африку, с красочными картинками. Хмыкнул, увидев иллюстрацию с носорогом, положил закладку и только после этого отправился к Насте.
Постучал. Настя открыла сразу же.
— Федя, так не должно быть! — с порога огорошила меня Настя.
-⁈
— Федя, так барыни живут, или дворянки. А я крестьянского сословия. Я печь каждое утро топила, воду носила, коров доила. Я не умею так жить! — и, ткнувшись мне в грудь, разрыдалась.
— Ну вот что мне с тобой делать? — я улыбнулся, погладил ее по коротким волосам, вздохнул и спросил:
— Я правильно понимаю, что сейчас тебе очень плохо оттого, что очень хорошо?
— Угу-у… — она кивнула, отстранилась и вытерла лицо рукавом.
— Пойдем ужинать? — пригласил ее.
— Нет. Я поем со слугами, в людской. Не пойду за стол, где господа будут обедать, — она спрятала руки за спину.
— Что руки прячешь? Держи вот, принес тебе, — я протянул ей книгу, раскрыв на нужной странице.
— Это носорог? Какая красота! Как же хорошо нарисовано. А можно я возьму почитаю? — и прижала томик Брема к груди.
— Бери. Тебе же принес. И давай провожу тебя на кухню? — предложил ей.
Анисим, который проходил мимо гостевой спальни, услышал мои последние слова.
— Федор Владимирович, позвольте я отведу девушку, — сказал он таким тоном, будто и не спрашивал разрешения. — Вы идите в столовую, там уже сервировано. Не хорошо заставлять ожидать Ивана Васильевича.
Я не стал спорить.
В Рождествено трапезы проходили в большой столовой, за длинным столом, сервированным по всем правилам. Анисим следил за этим строго. И готовил, не смотря на все остальные дела, для Рукавишникова сам. Другие повара занимались обедами для многочисленных слуг, или готовили, когда случались званые обеды, приемы, или просто приезжали гости.
Я посмотрел на стол. Сегодня ужин был простым: омлет, зелень, фрукты, сдоба ваза с яблоками, вазочки с вареньем. Самовар, который в этой столовой на сверкающем столе, среди серебра, фарфора и хрусталя, смотрелся примерно так же, как седло на корове. Но — вкусы Рукавишникова не обсуждались. Хотя обычно он пил морсы — чаще клюквенный, но иногда брусничный, которые стояли здесь же в графинчиках, чай по его распоряжению на столе был всегда.
— Федор, ты уже здесь? — в столовую вошел дед. — Тут телеграмма от Дмитрия Ивановича пришла. Арестовали ту бабу, которая дом твоего благодетеля сожгла и его самого загубила. Суд будет, скорее всего на каторжные работы определят.
Он сел во главе стола, я по правую руку от него. Но приступить к еде не успели, вошел Анисим.
— Господин Рукавишников… — начал он и вдруг закашлялся.
Иван Васильевич, который успел уже плеснуть морса в высокий фужер и хотел сделать глоток, протянул напиток приказчику.
— На вот, смочи горло, — проворчал он. — Носишься по лестницам, как угорелый. Спокойствие уже пора заиметь, чинность, годов-то тебе, Анисим, уже не мало.
Анисим кашлянул еще пару раз, залпом осушил фужер.
— Спасибо, Иван Васи… — и захрипел, дернув воротник рубахи.
Изо рта полезла пена. Он рухнул и забился в конвульсиях.
Глава 9
Я кинулся к Анисиму, повернул его лицом вниз. Открыл рот и постарался прижать пальцами язык, чтобы не запал в горло.
— Что встал столбом⁈ — крикнул лакею. — Пулей на кухню! Неси теплой воды, соду пекарскую и марганцовку!
— Марганцовку? — растерянно переспросил лакей.
— Соль марганцевую. Быстро, все что найдешь!
Лакей отмер и унесся выполнять приказ.
— Дед, давай воду, в графин из самовара кипятка плесни, — Рукавишников, сидевший с выражением абсолютного шока на лице, вздрогнул, засуетился.
Через минуту у меня в руках был хрустальный графин с водой. Я перевернул Анисима, которого били конвульсии и влил воду ему в рот. Лил медленно, чтобы не захлебнулся. То, что это отравление, и ежу понятно, но радовало, что нет запаха миндаля — может, получится откачать.
Вокруг бегали слуги, вода с содой была у меня в руках, марганцовку не нашли, да и черт с ней, заливал ему в горло то, что имелось. Анисим кашлянул раз, другой, наконец, изо рта фонтанами начало извергаться содержимое желудка.
Я краем уха слышал, как распоряжался дед:
— Чтобы все, кто есть в доме, собрались в бальной зале! Таз несите и тряпки, что встали столбом! За доктором послали⁈
Анисима скрутило. Изо рта пошла желчь, он открыл глаза и слабо прошептал:
— Воды…
— Вот ведь шельмец, да в тебя ее почитай ведро влили! — Рукавишников присел рядом со своим слугой и салфеткой промокнул ему лоб, вытер щеки и губы.
Я протянул руку и
