не всех, то тех, кто работает в поместье давно, Иван Сергеевич знал хорошо. Так что его обращение к экономке по отчеству не удивительно, и никто не посчитал это неуважением.
— Первую помощь грамотно оказали, — Иван Сергеевич прошел к кровати, поднял руку больного, проверил пульс, глядя на часы. Потом снял с головы Анисима влажную тряпицу и потрогал лоб. — Еще бы пять минут — и все, спасать бы некого было. Кстати, Иван Васильевич, проверил я морс, которым вас угостить хотели, и вот что думаю…
Он подошел к Рукавишникову, взял его под руку и вместе они вышли из спальни. Я за ними. Закрывая дверь, заметил, как экономка, прежде чем положить компресс на лоб приказчика, быстро поцеловала его в щеку и прошептала сердито:
— Вот только вздумай мне умереть! Я же тебя, Анисим, с того света достану!
Я улыбнулся — страсти, прямо-таки, шекспировские. Оставив престарелую Джульетту разбираться со своим потрепанным жизнью Ромео, догнал деда и доктора.
— … не ошибаетесь? — уточнял что-то дед, когда я подошел к ним.
— Да куда уж точнее? — Иван Сергеевич снял очки, протер стекла белоснежным носовым платком и снова водрузил их на нос. — Растительный яд. Судя по вашему рассказу — клещевина. Что-то посерьезнее бы добавили в морс, так быстро не откачали бы. Завтра с утра распорядитесь, чтобы Анисиму кроме киселей ничего не давали. День путь на кисельках поживет. А там кашки можно, жиденькие и бульоны — куриные, рыбные. Но я завтра еще заеду, проверю, как он.
Когда проводили врача, я посмотрел на деда, осунувшегося и как-то враз постаревшего.
— Дед, а ведь ты так и не поел, — напомнил ему.
— Да какая тут еда, — он махнул рукой, — кусок в горло не полезет. Ты лучше расскажи, что думаешь делать с девицей, которую сюда привез? Уж не жениться ли вздумал?
Я мысленно выругался. За всей этой суетой совсем забыл про Настю! Где она сейчас? С кем? Чем занята?
— Так что, спрашиваю? — пробасил Рукавишников. — К свадьбе готовиться?
Ответил из чистого протеста:
— А если и так, возражать будешь?
— Нет, внучок, не буду. Я, как там, на Потеряевском руднике, в Беловодье одним глазком глянул, так у меня вся моя картина моей жизни переменилась. Смотрел на благость эту — небо синее-синее, луг, трава по пояс, поля засеянные. И так мне хорошо стало, такая благость в душу пришла… — он помолчал. — Все эти сделки, заработки, имущество — все это возня, на манер мышиной. И счастья от всего этого нет.
Он вздохнул, тяжело, долго, будто старался освободиться от застарелого душевного груза.
— Не собираюсь я жениться, дед, — успокоил старика. — Молод еще. А вот что касается Насти, то она учиться хочет. На врача вряд ли получится поступить, но женские медицинские курсы — это в самый раз для нее, — сообщил Рукавишникову.
— Так это просто, — он хмыкнул. — Зять мой попечительские заботы осуществляет, как раз эти курсы и попечительствует, — Рукавишников усмехнулся в усы. — С паршивой овцы хоть шерсти клок… Поговорю, возьмут твою подопечную, не беспокойся. Завтра сам с ней съезжу к Набокову.
Проводив деда до его спальни, я отправился искать Настю. В отведенной ей комнате было пусто, раскрытая книга одиноко лежала на кровати. Я подошел, взял в руки, перелистнул несколько страниц и положил на место.
Спустился вниз, в фойе нашел дворецкого.
— Иван Семенович, — обратился к нему, — вы Настю не видели? Девушку, которая со мной приехала и теперь гостит здесь?
— Как же не видел? Видел. Взяла миску с сырым мясом и пошла зверя вашего кормить. Я слугу с ней отправил, как бы не случилось чего, — дворецкий был старым человеком, но его выправке позавидовал бы любой военный. — Слуга прибежал, доложил, что в порядке ваша гостья. Зверя кормит. Волчок вроде как ее за свою признал, что очень удивительно. А так-то, пока вас не было, он только Анисима к себе подпускал. Тот и кормил его, и гулять с ним ходил.
Поблагодарил Ивана Семеновича и быстро вышел из дома. Так стыдно мне давно не было. За целый день не вспомнил, что меня ждет мой единственный друг в этом времени, верный и преданный. Даже не представляю, какой для него стресс эти три недели без меня?
Серый лохматый ком налетел на меня уже когда я подходил к вольеру. Мгновенье — и я на земле, Волчок вылизывает мне лицо, а рядом смеется Настя.
— Соскучился, бродяга! Как ты тут без меня⁈ Волчок…
Минут пять мы с ним валялись в траве, обнимаясь. Наконец, он отскочил и, виляя хвостом, побежал вперед. Потом остановился, склонил голову на бок, рыкнул и — снова вперед.
— Ну что, Настена, если не устала, прогуляемся немного? — предложил я девушке.
Она просто улыбнулась и пошла рядом со мной.
— Федор, а тебе не страшно жить в таком большом доме? — вдруг спросила она.
— Ну чего тут страшного? В поместье людей столько, что чихнуть в одиночестве нельзя, кто-нибудь обязательно «будьте здоровы» скажет. А ты чего-то боишься?
Она кивнула.
— Комната большая. У нас в Хмелевке весь дом был меньше той комнаты, что мне здесь выделили, — Настя всплеснула руками, потом схватила меня за рукав и, как-то по детски, доверчиво, посмотрела мне в глаза. Потом быстро-быстро продолжила:
— И там даже ванна есть своя. И горничные мою одежду разобрали, в чем в дороге была, стирать унесли. Остальное в шкафы повесили. Я помогать кинулась, а там такая строгая женщина, Глафира Семеновна, сказала, что я гостья, и мне не положено ничего делать. Федя, скажи, а если слуги все делают, чем хозяева занимаются?
Улыбнулся ее наивности, но постарался ответить серьезно:
— Мужчины работают, точнее — служат. Кто в армии, кто на государевой службе, а кто-то, как мой дед, кроме того, что он мировым судьей является, еще и заводами, и рудниками владеет. Заводы, Настенька и прочие предприятия — это тебе не рубль серебряный, который хочешь — в кошеле носи, а хочешь в кубышку спрячь. Там много сил надо приложить, развивать их, следить за новыми изобретениями. В Америке столько всего нового изобретают, что если не будешь в ногу идти, то и сам прогоришь, и люди, которые на тебя работают, без куска хлеба останутся.
— Ну
