сломанную подставку от керосиновой лампы, Чжичжи увидел внутренним взором какого-то человека, под светом этой лампы ожидающего кого-то, беззвучно роняющего слёзы над каким-то печальным воспоминанием. Заметив на заднем дворе заросшую бурьяном дорожку из брусчатки, Чжичжи отчётливо почувствовал, что когда-то давно кто-то носился по ней, ловя бабочек и наполняя двор лёгким смехом, а потом прислонялся вспотевшими лопатками к стволу финикового дерева. А ещё Чжичжи обнаружил заброшенный лотосовый пруд, полный засохшей глины и поросший камышом. Сидевшая там жаба, подпрыгнув раз, больше не двигалась, а лишь уставилась на него всезнающим взглядом. Он предположил, что в своё время здесь непременно был водоём с чистой изумрудной водой, наполовину скрытой цветами лотоса. В этой воде отражалось синее небо с белыми облаками, а ещё — чьё-то красное платье, похожее на язык пламени. На берегу пруда нашлась невероятно гладкая каменная плита, которая могла бы сойти за огромное зеркало цвета чёрной туши. Наверняка много лет назад пара тонких босых ног вновь и вновь полировала поверхность этого камня.
Чжичжи, словно пёс, продолжал обнюхивать дом. На верхнем этаже он нашёл множество мелких черепков. На деревянной перегородке заметил иероглиф «баран», написанный тушью. В щели в стене он обнаружил клубок шёлковых ниток и колпачок авторучки. На одном из подоконников — два следа от ударов саблей и курильницу без ножки. Эти разбросанные по дому мелкие предметы и детали поодиночке не заключали в себе никакого особенного смысла, но, если нанизать их, словно бусины на цепочку, можно восстановить целую жизнь. У Чжичжи был хороший нюх на истории, на крошечные подробности и нюансы. Внимательно исследуя черепки, покрытые пылью, он мог раскопать и вытащить на свет давно позабытый нежный взгляд или болезненный стон.
Он уверенно вошёл в кладовку и, отбиваясь от паутины и комаров, вновь разжился богатой добычей. Среди рассыпанных кедровых орехов обнаружилась линза от фотоаппарата — кто знает, чьи черты когда-то были запечатлены с её помощью? Там же лежала покрытая грязью серебряная шпилька. Когда Чжичжи протёр её пальцем, она тут же засияла пленительным серебряным светом.
— Бросили как попало… Ну не беспорядок ли это? — ворчливо пробормотал он и сам удивился своим словам.
Кого он укоряет? На что ропщет? По правде говоря, он до сей поры ничего не знал об этом доме. Знал, что когда-то особняк принадлежал богатой и знатной семье, что жили здесь и мужчины, и женщины, — вот и всё. И при этом он был абсолютно уверен, что женщина, которая здесь жила, часто колола грецкие орехи и очищала их от скорлупы, вышивала и рисовала, бранилась и спорила с матерью. У неё постоянно кровоточили зубы, особенно когда она их чистила. Даже сплёвывала она кроваво-красной слюной. Он знал, что не ошибается, хотя эта уверенность не имела под собой никаких видимых оснований. Никто не мог бы разубедить его в этой упрямой вере.
Кто-то позвал Чжичжи с кухни. Он, взвалив на плечи вязанку соломы, направился к дровянику. Минуя лестницы, по которым так часто спускались и поднимались; пересекая залы, которые столько раз пересекали в прошлом; переступая через пороги, через которые переступали те, кто обитал здесь когда-то, он невольно вздрогнул, услышав протяжное, чарующее: «Угу-у…» Внимательно прислушавшись, понял, что это был не человеческий голос, а всего лишь звук крутящейся на петлях деревянной двери.
Затем он услышал, как кто-то выплёскивает воду в сарае для дров. Войдя в дверь и осмотревшись, он не увидел ни тени, ни человеческого силуэта, однако на земле и на вязанках дров явно просматривались пятна от воды. В воздухе витал аромат женского шампуня, как будто кто-то только что мыл здесь голову. Странно, очень странно, ведь сегодня здесь побывали только каменщики и плотники, среди которых совершенно точно не могло быть женщин. Как и нерях, разбрызгивающих воду в дровяном сарае.
Было ли то самое «Угу-у…» скрипом закрывающейся двери или всё-таки произнесено человеком?
«Привидение…»
Чжичжи бросил солому на землю. Все волосы, даже усы, у него встали дыбом. Он пустился бежать, то и дело оборачиваясь. Отмахав полверсты на одном дыхании, он прошмыгнул в дом у края дороги и долго сидел там на корточках под столом.
«Ох, всё же призраки, видать, существуют…»
В сельской местности то и дело происходит всякая чертовщина. Чтобы изгнать злых духов и искоренить скверну, зовут колдуна, который в обмен на приношение в виде тофу, петуха и лепёшек из клейкого риса читает специальные заклинания. Сюн Чжижэнь тайком от секретаря Хуана пригласил дедушку Сы Бо из деревни провести обряд. Проспав весь день и всю ночь и знатно пропотев, Чжичжи почувствовал себя лучше. Во всяком случае, как он ни принюхивался, никакие странные ароматы до него больше не долетали.
Работники из сельской общины начали заселяться в пустующий дом, и в столовой с каждым днём становилось всё более суматошно. Чжичжи теперь было не нужно ни рубить, ни покупать дрова.
В это время все без исключения сёла и деревни осуществляли «культурную революцию». Люди разрушали глиняные и деревянные статуи бодхисаттв, уничтожали множество журналов и книг, в том числе учебники по физике и химии, романы и сборники рассказов. Если сложить их в беспорядочную кучу возле отверстия печи, они неплохо подходили для розжига очага, чтобы готовить пищу людям и стряпать корм свиньям. Чжичжи побаивался бодхисаттв и не знал, грозит ли возмездие тем, кто сжигает их статуи. Однако, поразмыслив, он пришёл к выводу, что, раз он всего лишь выполняет приказ начальства, которое требует рубить статуи на растопку, боги вряд ли будут обвинять в этом лично Чжичжи. Решимость в нём разгоралась всё ярче, к ней прибавились смелость, воодушевление и даже некий восторг. Одним ударом он отсёк большое ухо у бодхисаттвы, другим — его полную стопу… и сам не заметил, как совершил массовое «убийство» небожителей.
В куче макулатуры Чжичжи нашёл большой лист бумаги — гладкий и твёрдый с обеих сторон; стоило похлопать по его поверхности пальцем, как бумага издавала отчётливый звук бьющегося сердца: тук-тук. Присмотревшись, Чжичжи понял, что это был большой фотопортрет женщины, которая казалась ему смутно знакомой. Он внезапно догадался, что она, должно быть, принадлежала к семье Ян. Неужто это та самая младшая дочь? Он слышал историю о ней и раньше, но в его воображении рот барышни был не таким широким, а волосы — не такими вьющимися.
Ох, и красавица. Жаль, что угол превосходной фотографии был оторван, обрезав одну из рук барышни Ян. Чжичжи порылся в куче бумаги и с лёгкостью отыскал обрезанную руку.
Поразмыслив, он
