того, что задерживает выплаты после продаж их картин, так еще и не сможет дать гарантий обещанной поддержки раскрутки.
Всё под угрозой.
Несколько раз по привычке порываюсь позвонить Роману, но грубо одергиваю себя, напоминая, что не дам ему очередной рычаг давления на меня.
— Полина Матвеевна? — вкрадчиво не в первый раз зовет меня Виолетта.
Я вздыхаю и провожу ладонью по задней части шеи. Меня едва не накрывает паникой, так как я разрываюсь на части и не знаю, за что хвататься в первую очередь.
Черт.
Соберись, тряпка. Ты ведь взрослая женщина, ты сама всё сможешь. Без Романа и его поддержки.
Стараясь сохранить лицо перед помощницей, я киваю ей, что услышала, а сама отхожу, набирая мужа. За навалившимися проблемами я так и не подала на развод, и оттого злюсь сильнее, что мне до сих пор приходится обращаться к Роману, хочу я того или нет.
Он долго не берет трубку. Будто специально тянет время, треплет мне нервы и демонстративно показывает, кто главный.
Вот только отвечает мне вскоре не он.
— Ромаш в душе, Полина, что-то ему передать?
Голос Малявиной звучит слишком томно и хрипло. Она часто дышит, будто только вернулась с пробежки, но никаким спортом там и не пахнет.
— Передай ему телефон, — холодно требую я, а сама внутри дрожу от обиды.
Как ни крути, а нельзя по щелчку пальцев вытравить из себя образ любящего мужа, которым он был все тридцать лет брака. И когда всё меняется на сто восемьдесят градусов, каждая женщина надеется, что муж после череды измен хотя бы извинится, скажет, что сожалеет, пообещает, что этого больше не повторится…
Простила бы я тогда Рому?
Нет.
Не смогла бы.
Но мне стало бы хоть чуточку легче, не тыкай он меня, как бездомного котенка, мордой в грязную лужу. Не демонстрируй так открыто, что теперь он спит с Ириной в любой день недели и даже не собирается больше скрываться.
Неужели сложно хотя бы сделать вид, что ты порядочный семьянин?
— Мам, ты что, папин телефон взяла? — вдруг слышу я ломающийся мальчишеский голос, и моментально прихожу в себя.
Замираю, глотая ртом воздух. Кружится голова, и я стекаю спиной по стене, пытаясь уловить сходство голоса этого мальчика с моими сыновьями. А ведь до этого момента этот ребенок, зачатый мужем на стороне, казался мне миражом. Не реальностью, а иллюзией.
— Он же снова психанет и уедет к своей семье.
Голос ребенка пропитан горечью, и Малявина будто забывает, что я до сих пор на линии.
— Мы тоже его семья, сынок! Ты имеешь такое же право видеть отца, как и другие его дети! Он любит тебя не меньше!
Даже мне слышится в ее тоне отчаяние, но когда ее сын отвечает ей, что-то во мне ломается с хрустом.
— Неправда, мам, хватит уже мне врать. Пусть он больше не приходит, я не хочу его видеть!
С трудом дышу, чувствуя, как горят от нехватки воздуха легкие. Мысль о том, что Рома регулярно навещает мальчика, не приходила мне в голову. И эта новость бьет по мне сильнее, чем мысль о том, что он снова спит с Ириной.
Слышу в трубке возню, крик ребенка, женский плач, а затем хлопок двери. Малявина ревет, а затем, видимо, вспоминает обо мне.
— Ты ответишь за боль моего ребенка, ты слышишь меня?! Я не дам больше вашей семейке над ним издеваться!
Я уже было хочу завершить звонок, но она вдруг говорит то, что заставляет меня напрячься.
— Вы не заставите меня больше молчать, я поеду и всё расскажу Вере. Пусть знает, что вы испортили жизнь не только мне и моему сыну, но и ей.
Голос ее на этот раз звучит холодно и решительно.
Она первой отключается, и сколько бы раз я в панике не набирала номер мужа, абонент всё время теперь отключен.
Вера тоже не отвечает, сбрасывает мои звонки и пишет, что на паре, так что я судорожно подхватываю сумку с ключами от машины и выбегаю из галереи, оставив проблемы на потом. Сейчас куда важнее добраться до дочери первой.
Но когда я спустя полчаса подъезжаю к универу, сразу вижу у входа в здание хмурую дочь, напротив которой стоит Ирина Малявина и, активно жестикулируя, что-то ей втолковывает.
Меня бросает то в жар, то в холод, и я на деревянных ногах выхожу из салона и иду в их сторону. Меня буквально корежит и ломает, лицо горит, а ладони потеют, и больше всего в этот момент я боюсь поймать взгляд дочери. Ненавидящий. Болезненный. Потерянный.
Глава 16
Когда я подхожу ближе к Ирине Малявиной, за спиной моей дочери возникает Артем. Высокий, крепкий, плечистый, он напоминает мне скалу.
Коротко стриженые темные волосы и четко очерченные линии скул вкупе с твердым подбородком делают его на вид гораздо старше Веры, хоть он на несколько месяцев младше нее.
Его руки обхватывают мою девочку за плечи, и она рефлекторно, словно они два разноименных полюса магнита, тянется к нему и откидывается затылком на его грудь.
Мое сердце колотится, ладони потеют, а я жадно разглядываю их обоих, пытаясь выявить сходство.
Вот только у Веры волосы русые, глаза голубые, даже нос другой, словно они — противоположности друг друга. В голове мелькает мысль, что Малявина соврала и мне, и когда-то Роме, чтобы подобраться к нему так близко, как никто другой, и любым путем попасть к нему в постель.
Всякие мысли бродят в моей голове, но одна бьется набатом. Отношениям дочери нужно положить конец, а значит, разговор откладывать больше нельзя.
— Я обязательно приду, Верочка, хочу тебя поддержать, — слышу я мягкий голос Ирины, когда выныриваю из задумчивости. — Насчет Ромы не переживай, я его уговорю, так что в субботу мы будем, как штык, в семь вечера.
Меня бросает в жар, и я оттягиваю ворот водолазки, так как становится тяжело дышать. Ноги деревенеют, но я переставляю их, сокращая между нами расстояние до минимума.
Дети замечают мое появление, но на Артема я не обращаю внимание.
Смотрю на дочь, пытаясь по ее лицу понять, что она думает и чувствует. Вот только злости на меня там нет. Она раздосадована и огорчена, в глазах появляется чувство вины, и меня слегка отпускает.
Видимо, я вовремя успела, и Малявина не стала ничего говорить Вере. Пока ехала, скорее всего, остыла и передумала разрушать ее жизнь. Знает, что Роман не простит ей слез дочери, какой
