берет мою руку и крепко сжимает ее.
Я смотрю на ее руку и думаю, почему это так приятно. Почему это меня успокаивает.
Может быть, потому, что никто лучше Мары не знает, каково это - быть молодым, испуганным и глубоко одиноким.
— Я чувствовал себя сиротой. У меня не было ни тепла, ни связи с отцом. Рубен пугал меня. Он уже проявлял агрессию, как только мог. Он поставил мне подножку на лестнице. Я сломал руку. Он сказал, что это был несчастный случай, а я был слишком молод, чтобы отец поверил в другое. Позже он пытался утопить меня на пляже под домом. Он толкал меня под волны, снова и снова, смеясь, как будто это была шутка. Я видел только его зубы и дикий взгляд, а потом он снова толкал меня под воду, прежде чем я успевал набрать воздуха.
— В тот раз отец увидел это. Он вытащил меня. Это был первый раз, когда я увидел, как он по-настоящему сердится на Рубена. После этого Рубен стал более осторожным. Но я знал, что он ненавидит меня. Он ревновал, когда отец уделял мне внимание. Он саботировал меня при каждом удобном случае.
Мара поднимается с дивана, чтобы еще раз осмотреть фотографию. Она смахнула стекло с рамки и нахмурилась, глядя на красивое лицо Рубена, чистое и неприкрытое.
— Примерно в это время я начал рисовать. Мне всегда нравилось возиться с техникой, работать руками. Мой отец поощрял это, потому что видел в этом пользу. Ему не нравилось, что я делаю наброски. Он вообще не заботился об искусстве. Он только жертвовал на них, потому что знал, что филантропия - это часть строительства империи.
— Что заставило тебя начать рисовать? — спрашивает Мара.
— Сначала я рисовал эскизы механизмов, которые хотел построить. Потом проекты стали более экспериментальными, более эстетичными. Скульптуры вместо машин. — Я делаю паузу, потому что это в свою очередь вызывает у меня любопытство. — А что ты нарисовала первым?
Мара краснеет.
— У девочек в школе были книжки-раскраски. У меня их не было, но я могла достать бумагу и карандаши. Я делала свои собственные раскраски - в основном принцесс в платьях, потому что у них были именно такие. Я поняла, что могу нарисовать любое платье, какое только придумаю. Потом я нарисовала другие вещи, которые хотела. Роликовые коньки, единорогов, кровать с балдахином, мороженое...
Она осекается, словно осознавая, что для нее роликовые коньки казались такими же недостижимыми, как и единороги.
— В любом случае, — говорит она, качая головой. — Продолжай...
Я потерял нить разговора, отвлекшись на мысли о Маре в детстве. Я хочу знать все ее секреты. Она хранит их глубоко. Мне придется первой взять в руки лопату.
Вздохнув, я продолжаю: — У меня был конфликт с отцом. Я хотел пойти в художественную школу. Он, конечно, был против, ожидая, что я возьму на себя управление его компанией. К тому времени он уже знал, что болен.
— А что с Рубеном? — спрашивает Мара.
— Ну, это был противоречивый человек в моем отце. Если бы я хотел получить бизнес, а Рубен - нет, он бы, наверное, отдал его Рубену. Рубен вел себя плохо, выводил его из себя. Я играл с ним в поддавки - по крайней мере, он так это воспринимал. Чем больше я отворачивалась от него, тем решительнее он пытался вылепить меня по своему образу и подобию. Но я уже решил, что он чертов лицемер.
— Почему?
— Потому что он считал себя безжалостным титаном индустрии. Он учил меня избегать эмоциональных связей - только семья заслуживает преданности. Но ему никогда не было дела до моей матери, а ведь именно она должна была стать его семьей. Он любил Рубена, в то время как Рубен вырезал бы сердце из груди моего отца и съел его сырым, если бы это его устраивало.
— Рубену было наплевать на всех, — говорит Мара.
— Верно. — Я киваю. — И это то, что нас действительно объединяло. Я был похож на Рубена больше, чем мой собственный отец. Даже говорил как он. И самое главное - я понимал его. Я знал, что внутри он был холоден, потому что я тоже был таким. Он ненавидел меня не только из-за ревности - он ненавидел меня, потому что я видел, какой он на самом деле.
— Он все еще пытался причинить тебе боль?
— Хуже. Он убедил моего отца сделать его моим опекуном. Мне было шестнадцать. Мой отец все больше болел. Если бы он умер, деньги, дом, компания — все это перешло бы под контроль Рубена. Я бы оказался в полной заднице.
Мара смотрит на фотографию в рамке, которую она сжимает в руках, сняв со стены. Она скользит взглядом между лицом Рубена и моим, одинаково красивым, одинаково жестоким. Она понимает, какой хаос он мог посеять за два года до моего восемнадцатилетия.
— Чем ты занимался?
— Я организовал охоту для нас троих, зная, что мой отец будет слишком болен, чтобы поехать с нами. Рубен тоже знал об этом. Думаю, он предвидел мои планы - по крайней мере, ему так казалось.
Мара возвращается на диван, но замирает от страха, не в силах откинуться на потертые подушки.
— Тогда почему он пошел? — спрашивает она меня.
— Он думал, что сможет одержать верх надо мной. И я позволил ему так думать. Мы отправились в лес на севере Монтаны, только вдвоем. Это была самая холодная неделя января. Лес был густой и дикий. Я бывал там раньше, и Рубен тоже, но не вместе. Чтобы поохотиться на горных львов, нужно выходить задолго до рассвета, протаптывая снег до колен.
Мара потирает ладони о верхнюю часть рук, словно ощущая холод.
— Я был подростком, худеньким, полурослым. Ему было двадцать восемь, он был крупнее меня, сильнее. Он считал себя умнее. Я позволил ему зарядить мой пистолет холостыми патронами, делая вид, что ничего не замечаю. Я позволил ему идти позади меня по лесу. Я слышал, как замедляется его дыхание, как приостанавливаются его шаги. Я чувствовала, как он поднимает винтовку и целится мне в спину...
Мара прижимает пальцы ко рту. Я знаю, что ей отчаянно хочется грызть ногти, но ради меня она воздерживается.
— Я услышал выстрел из винтовки и подумал, что ошибся во времени, что я мертв.
