насмехается над моей ложью.
Я хватаю ее за горло и целую, прижимая спиной к изрезанному дивану.
Она сошла с ума, и я тоже.
Наше безумие совпадает во всех смыслах.
Когда мы снова натягиваем одежду, я напоминаю Маре: — Вопрос на вопрос. Я не забыл.
Мара вздыхает. — Ты сдержал свое слово. Я сдержу свое.
Я беру ее за руку и поднимаю с дивана. Мара не отшатывается от меня - ей нравится, когда я прикасаюсь к ней, даже зная обо всей крови на этих руках.
Ее счетчик нормальности сломан. Она была рядом со слишком многими ужасными людьми. Она не знает, насколько я жесток, насколько неисправим.
К счастью для меня, наверное.
— Поднимайся на кухню, — говорю я. — Я не могу подарить тебе единорога, но я точно могу сделать тебе мороженое.
Мара следует за мной на главный уровень. Несмотря на то что я рассказал ей, что именно собираюсь сделать, она все равно приходит в восторг, когда я ставлю перед ней огромную миску ванильного мороженого, покрытую шоколадным сиропом и горкой взбитых сливок.
Ее всегда больше удивляет доброта, чем жестокость.
Мара откусывает большой кусок с закрытыми глазами, позволяя мороженому растаять на языке, прежде чем проглотить.
— Мне это было необходимо, — вздыхает она. Затем, отложив ложку, говорит: — Хорошо. Я готова. Что ты хочешь узнать?
Я сажусь рядом с ней за стойку, наши колени почти соприкасаются.
Наклонившись вперед, я говорю: — Расскажи мне о Рэндалле.
Мара
Двенадцать лет назад
Mad World – Gary Jules
Я иду домой из школы, медленно, чтобы не догнать группу девочек, идущих впереди меня, но не настолько медленно, чтобы Рэндалл рассердился на мое опоздание.
Мэнди Паттерсон, как обычно, в центре группы, ее невозможно не заметить с ее длинным потоком пепельно-белых волос, идеально завитых и завязанных огромным бантом чирлидерши, который стал таким модным в школе.
У меня нет никаких бантов.
Я попросила один на свой день рождения. Но Рэндалл и моя мама подарили мне подержанную скрипку. Мне приходится брать уроки у миссис Бельчик каждый вторник и четверг. В ее доме пахнет подгорелым растительным маслом, а на ее попугаев у меня аллергия. Мои глаза каждый раз опухают, а пальцы так чешутся, что я едва могу держать смычок. Я умоляла маму больше не заставлять меня ходить туда, но это мое наказание за то, что я недостаточно занималась фортепиано.
Я сильно облажалась на сольном концерте.
Я ненавижу выступать на публике, ненавижу, когда все на меня смотрят.
Я никогда не играла на этом пианино, и когда я села на скамейку в ужасной тишине зала, когда яркий верхний свет отражался от черного глянцевого «Steinway», меня настигло ужасное осознание того, что я не уверен, какая клавиша - средняя «С».
Это звучит нелепо после стольких лет игры, но я всегда ориентирую свои руки по золотому шрифту на нашем собственном пианино, на котором написано Bösendorfer через всю деку, не хватает только второй «о».
Я уставилась на клавиши, секунды пролетали мимо.
Я видела, как моя мама, стоявшая недалеко от сцены, уже начала в волнении вышагивать, щелкая пальцами, чтобы я начала.
— Я не знаю, куда девать руки, — прошептала я ей.
— Играй песню, — шипела она на меня.
Я уже вспотела под палящим светом, мои руки дрожали, когда они висели в воздухе над клавишами.
В отчаянии я повторила: — Я не знаю, с чего начать.
Она промаршировала через сцену, разъяренная и смущенная, схватила меня за руку и стащила со скамьи. Она потащила меня прочь, не слушая, как я пытаюсь объяснить, что могу сыграть эту пьесу, что я репетировала ее снова и снова и знаю ее наизусть, если она только покажет мне, куда ставить руки...
Это было шесть месяцев назад. Прошло бы шесть лет, а ей все равно было бы приятно наказывать меня за это.
Они всегда наблюдают, всегда ждут, когда я совершу ошибку.
И это единственное, в чем я их никогда не разочаровываю.
Они всегда могут рассчитывать на то, что я облажаюсь.
Девушки впереди оглядываются через плечо, хихикают и перешептываются за спиной.
Я не слышу, о чем они говорят, потому что на мне наушники. Это единственный подарок Рэндалла, который я по-настоящему люблю. Он не хотел, чтобы из моей комнаты доносилась музыка. Надев наушники, я оказываюсь в собственном песенном пузыре. Он защищает и успокаивает меня. Моя собственная маленькая капсула, которая следует за мной, куда бы я ни пошел.
Я волочу ноги, пытаясь создать большее расстояние между собой и девочками.
Они тоже замедляют темп.
Кинсли Фишер окликает меня: — Мара! Ты придешь на день рождения Дэнни?.
Я слышу это, но едва-едва.
Вздохнув, я вынимаю наушник из одного уха.
Прежде чем я успеваю ответить, Мэнди отвечает за меня: — Она не может. Ее не приглашали.
Она говорит это спокойно, по факту, ее мягкие розовые губы изогнуты в довольной улыбке.
Я подумала, что Дэнни может пригласить меня. Из всех мальчиков в нашем классе он один из немногих, кто иногда любезничает со мной. Однажды он даже подарил мне карандаш, на котором были нарисованы маленькие черные кошки. Это было через неделю после Хэллоуина, и он сказал, что больше не хочет его брать, но я подумала, что, возможно, это потому, что он знает, как сильно я люблю кошек.
— Почему Дэнни не пригласил тебя? — спрашивает Кинсли с насмешливым беспокойством.
Она уже знает ответы на эти вопросы. На самом деле, возможно, она знает их лучше, чем я. Три королевы Пичи - Кинсли, Анжелика и ее королевское высочество Мэнди Паттерсон - наверняка участвовали в разговорах, где публично обсуждалось, кто будет приглашен, а кто нет, как наши одноклассники относятся к потенциальным гостям и по каким причинам.
— Дэнни сказал, что его маме это не понравится, — объясняет Мэнди все тем же бесстрастным тоном.
Мэнди не прочь приврать, но в этой истории есть неловкое кольцо правды.
Родители в Академии Виндзора гораздо более активны, чем в моей прежней школе. Похоже, они интересуются общественной жизнью учеников средней школы не меньше, чем сами дети.
Вполне вероятно, что миссис Филлипс видела и оценивала меня по какой-то шкале, которую я даже
