он, опускаясь обратно в кресло.
Это нехорошо. Рэндалл ненавидит Лесли. Каждый раз, когда моя мама идет к Лесли, она возвращается домой подвыпившей и отпускает грубые шутки. В последний раз она врезалась на своей машине в угол нашего гаража.
Лесли - старейшая подруга моей матери. Они вместе работали во «Французской горничной». Мама говорила Рэндаллу, что она была официанткой, но, судя по фотографиям в старых альбомах Лесли на Facebook, я уверена, что они обе были стриптизершами. Это было еще до моего рождения.
Чем дольше моя мама будет оставаться в доме Лесли, тем сильнее будет злиться Рэндалл. Пока я заперта здесь с ним.
Как только я переключаюсь на домашнее задание по математике, бейсбол становится еще сложнее игнорировать. Понимая, что это риск, я вставляю второй наушник и включаю музыку погромче, чтобы заглушить игру.
Я только начинаю постигать свойства параллельности, как наушники вырывают из моих ушей.
Я вскакиваю с кресла, чуть не споткнувшись о ноги, пытаясь убежать от Рэндалла. Он держит мои наушники за шнур, его глаза так налиты кровью, а лицо так перегружено, что я в одно мгновение понимаю, что он тихонько напивался, пока я работала здесь, глухая и беспамятная.
— Я пытаюсь с тобой поговорить, — рычит он.
— Прости, — вздыхаю я, беспомощно, отчаянно поднимая руки перед собой.
Рэндалл сжимает кулаки по бокам. Я понятия не имею, насколько он опьянен и насколько зол. Он пьет не так много, как моя мать, но когда выпивает, это может быть так же ужасно.
К счастью, он еще не качается на ногах.
— Ты знаешь правила, — рычит он.
Он забирает мой iPod и запирает его в шкафу в гостиной.
Мне хочется плакать.
Кто знает, как долго он будет держать его там. У меня не будет музыки, вообще никакой, пока он не соизволит вернуть его мне.
Я не пытаюсь умолять - я и так знаю, что это не работает.
И вот Рэндалл встает со стула. Теперь он сосредоточен на мне.
— Твоя мама явно не придет домой к ужину, — ворчит он. — Тебе придется его приготовить.
Я не умею готовить. В этом доме никто не готовит регулярно. Иногда это делает моя мама, но с неохотой. Чаще Рэндалл заказывает еду, или мы выгребаем остатки из холодильника.
Судорожно порывшись в шкафах и холодильнике, я решаю приготовить спагетти.
Не успеваю я наполнить кастрюлю водой, как Рэндалл уже кричит мне с порога кухни.
— Мало воды.
— Почему она еще не закипела?
— Без соли? Идеально - при условии, что ты хочешь, чтобы твои спагетти были безвкусными, как гипс.
— Не ломай лапшу, ты что, охренела?
Он не говорит мне, что я должна делать. Как должна заставить лапшу поместиться в кастрюлю, если она слишком длинная и, судя по всему, ее нельзя ломать? В отчаянии я тыкаю в нее ложкой, пытаясь заставить ее опуститься под бурлящую воду.
Лапша сгибается, и мне удается закрыть крышку кастрюли. Мгновением позже она закипает, заливая плиту пенящейся водой из-под макарон.
— Ты чертова идиотка! — рычит Рэндалл.
Он срывает крышку с кастрюли и убавляет огонь.
Мне хочется крикнуть ему, чтобы он сделал это сам, раз уж он такой кулинарный гений. Но чтобы не терять голову, я до крови закусываю губу и прячу лицо в холодильнике в поисках толкушки для сыра пармезан.
Рэндалл погрузился в угрюмое молчание, яростно срывая крышку с банки с соусом и выливая его в кастрюлю с такой силой, что он разлетается по кухонной плитке.
— Убери это, — приказывает он.
Мне приходится опускаться на колени, чтобы вытереть соус влажным бумажным полотенцем. Я чувствую, как он наблюдает за тем, как я ползаю по полу, вытирая все брызги.
У меня ужасное предчувствие, что он достаточно зол, чтобы опрокинуть кастрюлю с кипящей лапшой мне на спину. Быстро, как только могу, я заканчиваю уборку и выбрасываю бумажные полотенца.
Я накрываю стол на троих, надеясь, молясь, что мама уже едет домой.
Мое горло слишком сжато, чтобы есть. Рэндалл делает один укус, затем выплевывает лапшу и отталкивает свою тарелку.
— На вкус как гребаное игровое тесто, — фыркает он. — Сколько соли ты туда положила?
— Я не знаю, — жалобно всхлипываю я.
Он зыркает на меня, его бледные поросячьи глазки почти исчезают под тяжелыми бровями.
— Ты так же бесполезна, как и твоя мать. Единственное, в чем она хороша на этой земле, — это сосать член. Ты знала об этом, Мара? Ты знала, что твоя мать - хуесоска мирового класса?
Нет такого ответа, который не привел бы его в ярость. Все, что я могу сделать, — это уставиться в свою тарелку, кишки мечутся, руки дрожат на коленях.
— Как, по-твоему, женщина может добиться такого успеха? — требует он.
Когда я молчу, он бьет кулаками по столешнице, заставляя меня подпрыгнуть.
— ОТВЕТЬ МНЕ!
— Я не знаю, — тихо говорю я.
— Тренируйся, Мара. Так много практики. Я должен был догадаться, когда она впервые взяла мой член в рот, глядя на меня и улыбаясь, как профессионал. Я должен был догадаться, что тогда она была просто шлюхой.
Мысль о старом морщинистом члене Рэндалла подводит меня к грани рвоты. Мне приходится сглатывать желчь, не отрывая взгляда от тарелки. Теперь это единственная форма сопротивления - молчать. Игнорировать его. Не давать ему ничего, что могло бы оправдать то, что он на самом деле хочет сделать.
Он тоже это знает.
Сейчас мы находимся в той части ночи, когда он сделает все возможное, чтобы сломить меня.
Он встает, подходит ко мне, нависает надо мной. Захватывает мое пространство, дышит мне в макушку.
— Это и есть твой план? — ворчит он, каждый вздох вырывается горячим потоком, который будоражит мои волосы и заставляет мой желудок вздрагивать. Он тяжелый, а его дыхание еще тяжелее. Я слышу его по всему дому, куда бы он ни пошел. — Я видел твои оценки. Ты не станешь ни врачом, ни адвокатом. Я сомневаюсь, что ты сможешь правильно упаковывать продукты.
Теперь он склоняется надо мной. Пытается заставить меня пошевелиться или издать хоть звук. Пытается заставить меня расколоться.
— Нет,
