для тебя есть только один карьерный путь. — Он жестоко усмехается, и слюна попадает мне на щеку, когда он наклоняется еще ближе. — Ты будешь сосать член утром, днем и вечером. Прямо как твоя мать.
Он сует палец в рот и смачивает его с громким хлопком. Затем он засовывает его мне в ухо.
Вот что заставляет меня взвизгнуть.
Я вскакиваю со стула, уже крича на него: — НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ! Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ! Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ!
Мой крик прерывает рука Рэндалла, ударившая меня по уху, от чего я впечатываюсь в стену, как он сделал это с моей матерью на их свадебном завтраке.
Он бьет меня так сильно, что я теряю сознание. Когда я поднимаюсь, тряся головой, все, что я слышу, — это приглушенный гром с высоким воем на вершине.
Должно быть, я потеряла сознание на минуту, потому что Рэндалл смотрит на меня с неопределенной тревогой, словно прикидывает, как глубоко ему придется закопать мое тело в своем саду.
— Хватит уже выделываться, — ворчит он, когда я хватаюсь за край стола и пытаюсь встать.
Голова болит. Острая боль в левой части шеи. И еще влажность. Я дотрагиваюсь до уха. Кончики пальцев ярко окрашены кровью.
Боже мой. Если он заставил меня оглохнуть, я убью его на хрен.
Нет, я убью себя. Я не могу жить без музыки. Это все, что у меня есть.
В этот момент я слышу, как мамин ключ скребется в замке. Царапает и скребется так долго, что мы с Рэндаллом оба знаем, насколько она будет пьяна, прежде чем заглянет в дверь.
Моя мама уже не так красива, как раньше. Раньше она хвасталась, как хорошо держит себя в руках, как может веселиться всю ночь напролет, а утром вставать так рано, как ей вздумается, и у нее почти не болит голова.
Наконец время догнало ее. Вокруг ее некогда стройной талии тянется жировая трубка, растягивая облегающее платье. Темные круги затеняют глаза. Ее волосы уже не длинные и блестящие, а растрепанные от постоянной смены цвета и длины.
Она мрачно смотрит на нас, бретелька платья сползает с одного плеча.
— Вы ели без меня? — говорит она, ее голос кашеобразный и рыхлый.
Либо она не замечает кровь на моей руке, либо предпочитает не обращать на нее внимания.
Поросячьи глазки Рэндалла мечутся между мной и ею, словно пытаясь решить, стоит ли переносить свою ярость на новую тему.
Моя мать, должно быть, чувствует то же самое: она подходит к нему, кладет руку на его бицепс, смотрит ему в лицо и хлопает длинными накладными ресницами.
— Может, пойдем наверх? — говорит она.
Я вижу, как на лице Рэндалла отражается борьба - предложение секса с его нескрываемым гневом.
— Через минуту, — говорит он. Затем, повернувшись ко мне, говорит: «Возьми мой ремень».
Это настолько возмутительно, что я вытаращилась на него. Он уже забрал мой iPod и врезал меня в стену. Я никак не могу заслужить порку в придачу к этому.
Сквозь сжатые губы я говорю: — Ты больше не можешь так делать. Учитель физкультуры сказал.
— Учитель физкультуры сказал, — подражает мне Рэндалл детским голосом. Он тычет мне в лицо пальцем, похожим на сосиску. — Да пошла ты со своими учителями.
Моя мать издает негромкий звук из-за сомкнутых губ.
Это не первый ее визит из CPS. Или даже пятый. За эти годы их много раз вызывали в наши разные квартиры. В итоге в течение нескольких недель у меня был обед в школу и немного более чистая одежда. Лишь однажды ее подвергли проверке на наркотики — это разозлило ее больше всего. Мы снова переехали, и наш беспокойный социальный работник больше не появлялся.
— Нам не нужны проблемы, — пробормотала она Рэндаллу.
Моя мама так редко заступается за меня, что на мгновение я чувствую легкий прилив тепла, последний остаток привязанности, которая когда-то доминировала во всей моей жизни. Она была для меня всем, единственной семьей и единственным другом.
Потом она говорит: — Накажи ее как-нибудь иначе.
И я вспоминаю, что чертовски ненавижу ее.
Они оба стоят на месте, задумавшись.
Рэндалл говорит ей: «Сходи за плюшевым мишкой».
На меня действует электрический разряд. У меня больше нет ни сопротивления, ни достоинства.
— НЕТ! — завываю я. — Нет, я возьму ремень! Не трогай его! НЕ ТРОГАЙ ЕГО, МАТЬ ТВОЮ! Пожалуйста! ПОЖАЛУЙСТА!
Баттонс - единственная вещь, которая осталась у меня от отца. Я держала его при себе во время каждого переезда, куда бы мы ни отправились. Я никогда не теряла его и всегда держала в безопасности.
У него нет одного стеклянного глаза, и я зашила его прорехи несовпадающими нитками. Но его теплая, пупырчатая текстура все еще остается самой приятной вещью на свете, когда я прижимаю его к своей щеке.
Рэндалл прижимает мои руки к себе, пока я бьюсь и кричу. Я уже слышу спотыкающиеся шаги мамы, поднимающейся по лестнице. Я слышу, как она копошится в моей комнате, как она что-то опрокидывает.
Я молюсь, чтобы она не смогла его найти. Если мне удастся подняться по лестнице раньше Рэндалла, я спрячу его где-нибудь. И я не скажу им, где, что бы они со мной ни сделали.
Через несколько минут она спускается. Когда я вижу старого медведя в ее руках, я испускаю крик, раздирающий мне горло.
Рэндалл крепко держит меня и говорит матери: — Положи его на решетку.
Она открывает решетку, а я кричу и умоляю. Я не знаю, что говорю, только то, что никогда не был более жалким, более хнычущим, более слабым. И я никогда не ненавидел их так, как в этот момент. Это раскаленная до бела ярость, сжигающая меня изнутри.
Мама обливает моего плюшевого мишку жидкостью для зажигалок. Она кажется странно трезвой, когда делает это, ее пьянство испарилось, ее глаза пристально смотрят на медведя.
Какой-то отчаянной частью своего мозга я все еще надеюсь, что все это театр. Наказание пугает меня, заставляет плакать.
Но мне лучше знать, что это не так.
Она зажигает спичку, и пламя вспыхивает с горьким запахом серы. Только после этого она колеблется, всего на мгновение. Наверное, из-за того, как громко я кричу, как будто меня пытают, как будто я умру.
